Но вот Ясенева начинает ощущать мое присутствие, и я представляю, как крутой волной от берега ее сознания отходит поэтическое наваждение и освобождающееся место медленно-медленно заполняется нежелательной для нее действительностью. Вот она передернула плечами, как будто по ее телу прошел озноб, — ей не по душе то, что происходит. Она силится ухватить уходящее состояние, удержать его в себе, еще не понимая, что это я тому причиной и с моим приходом ее попытки тщетны. Я вплелась в атмосферу комнаты со свежими впечатлениями, со своим возбуждением и нарушила ее однородную структуру.

И я не жалею об этом, хотя, если бы и было наоборот, то моей силы воли явно не достаточно для того, чтобы превратиться в бесплотное создание, не влияющее собственными фибрами на картины поэтических полей. Более того, я рада этому, потому что я — часть программы лечения, обязательный его параметр. Пусть один из многих. Но на меня возложена миссия и лежит ответственность, и я должна соответствовать даже вопреки.

Мои мысли о «должна» и о «вопреки» мгновенно материализовались и хлестанули Ясеневу обнаружением меня. Но она еще не поворачивается ко мне, еще обманывает себя и делает вид, что находится одна в блаженном покое завоеванного пространства, что беспрепятственно выбрасывает из себя генерируемую сердцем боль, боль, боль… и этого никто не видит.

Ее рука снова тянется к рукописи, и я невольно начинаю вчитываться в то, что там написано. О ком это? «Мантия мрака…» — так возвышенно об этой промозглой темени? Конечно, сидя в комнате, возле батарейки отопления, оно приятно наблюдать ночь и февраль. А побегала бы так, как я, тогда другое бы запела.

Стоп! — одергиваю я себя. Она отбегала свое, прошла все положенные пути. И возможно, совсем одна, не было у нее такого дружочка-Ясеневой, какой есть у меня.

Под ее бегущей рукой быстро появляются новые строки:

Те слова, что не созданы болью,

Умирают в кромешной дали.

Мы одни меж зимой и судьбою,

Победить только их не смогли.

Наброски нового стихотворения. Сегодня ему не суждено родиться на свет, потому что ее уединение нарушила я.

— А-а, так это о зиме! Я-то думаю, что за «мантия мрака»?

Я предвижу, что Ясенева сейчас поставит точку и выльет на меня кислоту раздражения. Так уж лучше я сама перейду ей дорожку, собью напор. Меня она уже не только интуицией, но и умом обнаружила как досадную помеху, нахально вторгшуюся в сокровенный процесс.

— Брысь, малявка!

А что я говорила? Это еще ничего, я вовремя сориентировалась, бывает хуже. Не зря я первой разыграла гамбит вечера.

— Эта малявка, между прочим, мышку поймала.

— И в зубах принесла?

— Мяу, — утвердительно кивнула я.

Меня прямо распирало желание похвастаться новостями. Но Ясенева затеяла долгие сборы, чтобы покормить меня, а затем вдвоем попить чайку. Она молча курсировала между холодильником и столом, между водопроводным краном и кипятильником, и мне ничего не оставалось, как слинять в душевую.

Когда я вернулась, распаренная от горячей воды и остывшая от своего азарта, а заодно и от задумчивости и безразличия Ясеневой, она уже накрыла стол и сидела, дожидаясь меня, листая «Черного ворона» Дмитрия Вересова, из чего я заключила, что в мое отсутствие приезжал Павел Семенович, и этим объяснялось обилие яств на столе.

Мне показалось, что она совсем перегорела затеей со старушкой, и я решила не надоедать ей. Дальнейшее ее поведение только еще больше убедило, что я была близка к истине. И одновременно далека от нее.

Как жаль, что я напрасно трудилась весь этот день, старалась и совершала подвиги. Все напрасно. Я сокрушалась по этому поводу, разжевывая холодную тыквенную кашу на рисе, заедая ее бутербродом с творогом. Да, такая у нас вечерняя диета. Не мудрено, что я поспешила покончить с этими деликатесами и приступить к чаю.

— Ты долго собираешься с мыслями, — начала доставать меня Ясенева после первых обжигающих глотков чая.

— Это вы о чем?

А что мне оставалось делать? Сначала меня не замечают, потом истязают молчанием, а затем предают остракизму посредством язвительных замечаний.

— Как знаешь, — равнодушно согласилась она с моим желанием повалять ваньку.

С тем я и легла спать. Чтобы успокоиться, мысленно повторила банальную истину о преимуществах утра перед вечером, сделав вывод о том, что раз эту пословицу придумали люди, то они проверили ее на себе. Злорадная мысль, что Ясенева к вечеру тоже, стало быть, глупеет, не успела согреть меня, как я тут же обнаружила, что и со мной происходит то же самое. И следовательно, она сейчас спасла меня от демонстрации воочию этого неутешительного факта.