— Ладно, проснется — я ей скажу, — пообещал он.

— Уговори ее, ну уговори — ну что тебе стоит! — заканючила Бруни. — А то когда мы теперь увидимся?!

— Попробую, — кивнул Тед, скрестив пальцы — никого уговаривать он не собирался и был совершенно уверен, что после вчерашнего Рене некоторое время будет воздерживаться от посещения злачных заведений.

В спальню он сунулся, стоило Бруни уйти. Рене лежала на спине и лишь слегка повернула голову при его появлении. Наверное, в те долгие месяцы в Цюрихе, когда она была пленницей в собственном доме, у нее было такое же безнадежное лицо.

Присев на кровать, Тед осторожно и нежно, кончиками пальцев, погладил ее по щеке, по покрасневшему глазу и сказал — просто чтобы что-то сказать:

— Не надо из-за меня больше плакать. Не стою я того...

И внезапно, мгновенным ударом боли, в голове его мелькнуло воспоминание — как она крикнула когда-то: «Лучше бы здесь был Виктор. Он, по крайней мере, ударит, извинится и уйдет — а ты...» Если она сейчас сравнит его с Виктором — значит... значит, он этого заслужил!

Но она не стала ничего говорить — просто отвернулась.

— Рене, — позвал он, — Рене... — и, когда она опять повернула к нему голову, произнес всего одно слово: — Прости.

«Ты ни в чем не виновата... ни в чем. Просто я знаю, что нам не быть вместе — и все время живу с этим и схожу из-за этого с ума. И даже тебе не могу в этом признаться...»

Она смотрела на него и молчала.

— У тебя болит голова? — вспомнив про купленный аспирин, сделал Тед еще одну попытку.

— Нет...

Рене медленно села, обхватив колени руками, прислонилась к спинке кровати и оказалась таким образом еще дальше от него.

— Ну скажи хоть что-нибудь... хоть ударь меня — только не молчи! Рене...

— Я понимаю, что виновата, Тед, — после небольшой паузы отозвалась она, негромко и с горечью в голосе, — наверное, мне нужно было еще немного подождать и ты... ты бы пришел. Я... действительно поступила глупо. Просто мне уже приходилось оказываться в унизительной ситуации примерно при таких же обстоятельствах, и я не хотела повторения, — пожала плечами, словно извиняясь. — Я же знаю, что Бруни куда красивее меня, и... и я видела, как ты на нее смотрел...

Ну и что? Мало ли, на кого он смотрел? Он еще и на актрис в кино смотрит! — Тед уже хотел сказать это вслух, надеясь шуткой снять напряжение, но Рене снова заговорила, и с каждым словом ее голос становился все более жестким и уверенным:

— Но попрекать меня тем, чего я не могу изменить — не надо. Да, я родилась такой — не слишком красивой и... наверное, не очень умной — по крайней мере, вы с Виктором так считаете...

«Вы с Виктором...» Лучше бы она просто дала ему пощечину!

— ...Я знаю, что со мной не очень интересно и не очень весело. Бруни... она другая — веселая, заводная, а я... даже танцевать не умею, — сквозь жесткость, сковавшую ее лицо, пробилась щемящая, жалобная улыбка — и тут же угасла, словно Рене устыдилась собственной слабости. — Но я в этом не виновата! И не надо попрекать меня тем, что я училась в этой чертовой закрытой школе, и миллионами в банке — в этом я тоже не виновата. И я никогда не считала тебя дерьмом и не думала, что ты, как ты выразился, «не моего круга»... — глаза ее вдруг наполнились слезами, и голос стал тоненьким и всхлипывающим.

Она так хорошо все обдумала, пока лежала одна, и знала, что сказать, когда Тед придет! А теперь — не получалось... Потому что на самом деле сказать хотелось лишь одно: «Я не хочу, чтобы онменя обижал! Это неправильно! Обними меня, согрей и защити от него —даже если он — это ты сам!..»

Рене все-таки попыталась продолжить:

— И я знаю, что я тебя не купила и если ты захочешь с кем-то... — но договорить не смогла — заревела самым постыдным и отчаянным образом.

Тед оказался рядом как-то сразу; даже не рядом — везде, со всех сторон. И не было сил оттолкнуть руки, обхватившие ее, и все сразу стало так, как должно было быть. Он повторил ещераз:

— Прости!

Начал тихонько покачивать, дуть в волосы — и слезы постепенно прошли, как-то сами собой.

«Ну почему так все выходит?! — горестно подумала Рене. — Ведь я сильная... должна быть сильной и справляться со всем сама. И нельзя никому позволять считать меня беспомощной... размазней — вроде овсянки...» Но было очень уютно лежать и позволять баюкать и утешать себя.

Почувствовав, что она больше не плачет, Тед чуть отодвинулся и подтолкнул ее носом. Спросил — шепотом:

— Ну что — помирились?

Рене кивнула. Вставать не хотелось — после слез в голове еще гудело и немного кружилось. Вспомнила и спросила, стараясь, чтобы вопрос прозвучал между прочим:

— Бруни приходила?

— Она завтра утром уезжает и хотела пригласить нас в ночной клуб.

— Я не пойду... — это прозвучало быстро и сердито.

Тед пожал плечами — собственно, он и не сомневался — и спросил: