Каждую ночь, как только стихали английские пушки, защитники бастиона начинали латать повреждения, и каждое утро открывало глазам осаждающих новый частокол, который англичане заново начинали разрушать с той же настойчивостью. Остальные орудия били по городу.

Гарфлёр, впервые увиденный Хуком сразу после высадки, показался ему сказочным: теснились друг к другу крыши, над ними торчали церковные колокольни, от остального мира их ограждала белоснежная стена с башенками, сияющая под ярким августовским солнцем. Картина тогда напомнила Хуку нарисованный городок с церковной росписи в Суассоне, изображавшей святых Криспина и Криспиниана, которым он так усердно молился.

Теперь же нарисованный городок превратился в мешанину из камней, грязи, дыма и разбитых домов. Стена в основном сохранилась, с нее по-прежнему свисали знамена с гербами командующих, изображениями святых и воззваниями к Богу, однако восемь башен уже обрушились в ров, а в городском валу у Лёрских ворот зияла длинная брешь. От тяжелых снарядов, забрасываемых в город катапультами, обваливались дома и возгорались пожары, над осажденным городом вечно стелилась дымная завеса, церковные шпили падали на землю под беспорядочный лязг колоколов, а каменные снаряды и пушечные ядра все продолжали разбивать в прах уже разбитый город.

Гарнизон еще сопротивлялся. Всякое утро, ведя свой отряд к окопам у английских пушек, Хук видел плоды усилий французов: позади разбитого вала росла вторая стена, оседающий барбакан обрастал новыми бревнами. Английские герольды в ярких накидках, подъезжающие к городской стене с предложениями сдаться, каждый раз возвращались ни с чем.

— Они надеются, что их король приведет войско на подмогу, — в одно сентябрьское утро сказал Хуку отец Кристофер.

— Разве у французов король не помешанный?

— Еще какой помешанный! Думает, что сделан из стекла! — ухмыльнулся отец Кристофер, по обыкновению не жалея для лучников благословений и шуток. — Правда-правда: боится упасть, чтобы не рассыпаться осколками. А еще грызет ковры и жалуется на жизнь самой луне.

— Значит, никакое войско он сюда не приведет, — улыбнулся Ник.

— У помешанного короля есть сыновья, Хук. Вот уж кто жаждет крови и мечтает растереть в прах наши кости!

— Неужели рискнут?

— То известно одному Господу, Хук, а Он мне не скажет. Знаю лишь, что в Руане собирается армия.

— Это далеко?

— Видишь дорогу? — кивнул священник на отходящую от Лёрских ворот еле заметную полосу, которая казалась грязным шрамом на фоне побитой снарядами земли. — Если у холма свернуть вправо и идти дальше, то через полсотни миль увидишь крепкий мост и большой город. Это и есть Руан. Полсотни миль — для войска три дня пути.

— Пусть приходят, — пожал плечами Хук. — Перебьем и их.

— Перед Гастингсом король Гарольд говорил то же самое, — тихо отозвался отец Кристофер.

— А у Гарольда были лучники?

— Нет, вроде бы только латники.

— Вот видите! — улыбнулся Хук.

Священник, подняв голову, вгляделся в Гарфлёр.

— Пора бы уже взять город, — пробормотал он в задумчивости. — Слишком долго здесь торчим.

Проходивший мимо латник весело поздоровался с отцом Кристофером, и тот обернулся его благословить.

— Знаешь, кто он? — кивнул священник вслед спешащей фигуре.

Ник проводил взглядом удаляющегося латника в красно-белой накидке.

— Нет, святой отец, понятия не имею.

— Сын Джеффри Чосера, — гордо объявил священник.

— Кого?

— Ты не слыхал о Джеффри Чосере? Поэте?

— А, какой-то бездельник, — отмахнулся Ник и вдруг хлопнул священника по плечу, пригнув к земле. Через миг арбалетная стрела ударила в раскисшую стену траншеи там, где только что стоял отец Кристофер.

— Это Хорек, — объяснил Хук. — Вот уж кто не бездельничает!

— Хорек?

— Один выродок на барбакане. Рожей похож на хорька. Опять арбалет нацеливает.

— Застрелить его можешь?

— Будь он шагов на двадцать ближе…

Хук выглянул в щель между набитыми землей ивовыми корзинами, ограждавшими укрытие, и помахал рукой. С барбакана ему помахали в ответ.

— Даю ему знать, что еще жив, — объяснил Хук.

— Хорек, — задумчиво повторил отец Кристофер. — Ты слыхал, что Роб Хоркинс болен?