Сюда-то вместе с родителями загнали молодых подпольщиков, задержанных этой февральской ночью. Полицейские отделили женщин и девушек от остальных и увели их в женскую камеру. Всех же мужчин, за исключением Костикова, втолкнули в одну из ниш и, захлопнув дверь, оставили в непроглядной тьме.

Разглядеть что-нибудь в этом мраке было невозможно. Но чувствовалось, что в камере уже кто-то есть.

Зажженная кем-то спичка вырвала из темноты трехъярусные грубо сколоченные нары, распростертые на полу тела и под самым потолком глядевшее в ночь зарешеченное окно. Храп, посвист, сонное бормотание, приглушенные стоны неслись из каждого уголка переполненной камеры.

— Вон там посвободнее, — сказал старик Шаров, отец Евгения, и, взяв под руку Кузьму Ивановича Турубарова, увлек его за собой.

Натыкаясь на спящих, они с трудом добрались до боковой стены, потеснили тех, кто лежал возле нее, и, притулившись друг к другу, опустились на корточки.

Шаров подтолкнул Турубарова локтем, зашептал на ухо:

— Раз мой Женька на свободе, пусть делают со мной что хотят.

— А думаете, их не поймают?

— Где там! Они хлопцы шустрые. Которые за моим сыном погнались, так и вернулись ни с чем. Я их приметил. И вашего, небось, не догнали.

— У меня за дочек сердце болит, — перебил его Турубаров. — Петр, тот крепкий... А эти совсем девочки... Младшей-то и восемнадцати нет.

— Да-а... Нам, старикам, все одно, вроде прожили уже жизнь. Теперь вроде их очередь пожить наступила. Только вон оно, как оборачивается...

Несколько минут длилось тягостное молчание. Кузьма Иванович обдумывал, чем может кончиться этот арест, когда старик Шаров заговорил опять:

— А энтово, Костикова, зачем от нас увели, не знаете?

— Кто их ведает, кого они еще уводить будут? Посидим, и до нас доберутся.

— Нам что. У нас ничего не взяли, а у Костикова вроде бы оружие нашли и еще клятвы какие-то...

— Не надо! Не надо! Пустите меня! — раздался совсем рядом чей-то пронзительный крик, и опять все стихло.

— Во сне, небось, мается, — сочувственно проговорил Шаров, прислушиваясь к бормотанию спящих.

Еще долго они сидели молча, и вдруг на потолке загорелась лампочка. Тусклый ее свет, разогнавший тьму, на мгновение ослепил глаза. Потом Кузьма Иванович опять увидел нары, до отказа заполненные людьми, цементный пол, где вразброс и в обнимку спали арестованные. Только в углу, возле параши, было немного просторнее. Там, облокотившись о стену, сидели друзья его сына. Нет, на их лицах не было испуга.

В коридоре послышались торопливые, сбившиеся шаги. Чувствовалось — несут что-то тяжелое. Зазвенели ключи, распахнулась дверь, и два полицая, словно мешок, бросили на пол безжизненное тело. Ударившись головой о цемент, человек застонал, повернулся на бок.

— Это же Николай Морозов! — испуганно вскрикнул Иван Веретеинов.

Ребята подхватили Морозова, подтащили к стене.

— Дайте платок кто-нибудь. У него все лицо в крови. Да намочите же вы его, — расслышал Кузьма Иванович негромкие голоса.

Сердце у него похолодело от мысли, что и Петр не смог убежать. Он стиснул руку Шарову, но тут же поднялся и, перешагивая через спящих, подошел к Морозову. В этот момент Николай приоткрыл глаза, увидел товарищей и улыбнулся. И эта улыбка красноречивее слов сказала, что он не сломлен и что еще не все потеряно.

Склонившись над ним, Кузьма Иванович спросил вполголоса:

— Николай Григорьевич! А Петра моего не видели?

Морозов молча повертел головой, опустил веки. Потом, видимо пересиливая боль, приподнялся, прислонился к стене, облизнул разбитую губу.

— Друзья! Помните клятву! — прошептал он. — Никто из нас не должен проронить ни слова. Подожди ты! — Он недовольно отстранился от Миши Чередниченко, который продолжал вытирать кровь на его лице. — Мы не знаем, кто нас выдал... Но тот, кто начнет давать показания, того и будем считать предателем... Ясно?

Ребята утвердительно закивали.

— У меня листовку нашли, — прошептал Спиридон Щетинин. Смуглое горбоносое лицо его с темной черточкой усов над верхней губой выглядело взволнованным. Но на нем не было страха.

«Этот выдержит», — мельком подумал Николай, превозмогая разрывающую голову боль.

— И у меня их много забрали, — с трудом усмехнулся он окровавленными губами. — Говорите, что я давал вам листовки... а где брал, вы не знаете... Вы же на самом деле не знаете, откуда они... — Николай пытливо, сквозь застилавшие глаза радужные пятна, всматривался в каждого и понял по взглядам, что никто из них действительно этого не знал. — И про оружие помалкивайте... А где Костиков? — вспомнил вдруг он.