— Василий! Правильно он говорит, — поддержал Петра Максим Плотников. — Когда мы по всему городу расклеиваем листовки — попробуй поймай нас. А тут каждый день и все в одном месте. Сами палец Стоянову в рот кладем. Смотри, как бы он у нас руку не оттяпал.

— Ладно, — примирительно сказал Василий. — С этим вопросом кончено... Костя! Скажи Андрею, чтобы с утра передал в группы: пусть прекратят клеить листовки на кладбище.

— Теперь надо решить, что делать с Маниным, — напомнил Вайс.

— Где он сейчас?

— Остался у рыбака.

— Это у Глущенко, наверно?

— Да, у него.

— Завтра вместе сходим к нему, хочу сам побеседовать. А с Раневской и Мусиковым ты, Сергей, не затягивай. Поручи Пазону, поручи другим ребятам, и чтоб глаз с них не спускали. Мусикову Тарарин завтра же на заводе передаст задание штаба убить немца. Потом доложите, как он выполнит. Ну что? Если больше вопросов нет, можно выпить за скорейшее освобождение.

— А как с первомайским праздником? — спросил Тарарин.

— По-моему, ясно. Ведь договорились уже. Ты, Георгий, готовишь лозунг для завода «Гидропресс». Кому вывешивать — сам назначишь. Перцев обеспечит лозунг для кожзавода, Лихонос на вокзале. В ночь на Первое мая и вывесят... — Василий оглядел всех, остановил взгляд на брате. — Что-то вы, Костя, с зондерфюрером Диппертом долго тянете?

— Где ж его взять? Уже неделя, как он в Германию укатил, и никто не знает, когда вернется. Может, его сами немцы теперь расстреляют. У нас ведь что получилось? На подсобном хозяйстве огромный семенной запас был заложен. Кто-то еще осенью бирки на мешках перевесил. Яровые озимыми пометили, а озимые — яровыми. Так и посеяли. Теперь снег сошел, а на полях ни одного всхода. Сейчас озимые сеять заканчивают...

— Вот это уж зря. Наши придут, а вместо хлеба — солома. — Василий вспомнил Акименко, который рассказывал ему об этом.

— Что теперь сделаешь? Не идти же к немцам с повинной. Да и не известно, кому еще урожай убирать придется. — Константин Афонов встал из-за стола.

Поднялся и Василий, расправил ремень на гимнастерке, спросил:

— Ночные пропуска у всех есть? — и, получив утвердительный ответ, добавил: — Тогда пошли, поздно уже.

Все направились к двери и по одному стали выходить на улицу.

Только Петр Турубаров остался на ночь у Максима Плотникова.

Николай Кондаков жил на одной улице с семейством Перцевых.

В последние дни апреля он случайно заскочил к соседям по какому-то пустячному делу. Федор Перцев малевал первомайский лозунг на полотнище красного ситца. Он развел зубной порошок и клей в небольшой стеклянной банке и выводил кисточкой жирные буквы.

— Чем это ты занялся? — удивленно опросил Кондаков.

— Не видишь? К Первому мая готовлюсь.

Кондакова даже в жар бросило от такой находки: «Сотня обеспечена!»

— Ты что же, сам придумал или кто посоветовал? — с безразличным видом поинтересовался он.

— А зачем тебе знать?

— Так и я бы мог помочь.

— Это надо обмозговать... Есть тут один человек. Могу свести тебя с ним. — Федор опустил кисточку в банку и вытер руки.

— Не художник ты, сразу видно, — Кондаков взял кисть и стал подправлять неровные буквы. — Что за человек? — спросил он между делом. — Где работает?

— На «Гидропрессе» слесарничает... Коммунист.

— У немцев регистрировался?

— Нет.

— Значит, настоящий... Я, наверно, и сам его знаю. Я там со многими знаком. — Кондаков продолжал старательно подправлять кривые буквы. — Фамилия-то его как?

— Афонов Василий, — проговорил Федор и сразу же спохватился, что сболтнул лишнее.

Но Кондаков будто не слышал его слов и продолжал водить кисточкой по кумачовому полотнищу.

В этот день он задержался у Перцевых дольше обычного. Смеялся, шутил, ругал немцев, а перед уходом попросил Федора познакомить его с Афоновым.

Но через несколько дней он решил не ждать этой встречи. Уж очень заманчиво было получить деньги за незарегистрированного коммуниста.

Сразу же после первомайского праздника Кондаков донес в СД-6 и на Перцева, и на Василия Афонова.

В русскую вспомогательную полицию он давно не ходил, потому что был обижен на Стоянова. Пообещав орден за выдачу Костикова, начальник полиции не сдержал своего слова. Больше того, он не заплатил Кондакову за других комсомольцев, которых удалось задержать по найденным у Костикова клятвам. «Черт с ним, с орденом, — в конце концов решил Кондаков. — А денег жаль... Ведь по моему следу на всех вышли».