— Аккуратность и неряшливость? — уточнил Пейдж. — Спонтанность — и полный контроль?

Я покосился на агента и усмехнулся. Его проницательность немного удивила меня.

— Все верно. Именно так.

Убийца хладнокровно застрелил шофера в машине. Но то, как он стрелял в Антонию Шифман, и особенно порезы на лице актрисы свидетельствовали об импульсивной, неуравновешенной натуре.

Не обошлось и без визитной карточки. Дверца лимузина была облеплена детскими наклейками — пестрыми бумажками, изображавшими радугу и единорогов. То же самое обнаружили на месте преступления на прошлой неделе. На каждой картинке красовалась одна прописная буква: два раза А и один раз — Б. Что бы это значило?

Пейдж уже рассказал мне о первом убийстве. Шесть дней назад в одном из кинотеатров Уэствуда застрелили женщину, связанную с кинобизнесом, — преуспевающего продюсера Патрис Беннет. В тот раз она была единственной жертвой, и дело обошлось без резни. Но буквы на наклейках оказались те же самые — А и Б.

Преступник явно хотел оставить свой знак. Он не импровизировал, но его приемы менялись. Я бы даже сказал — шли по восходящей.

— Что вы думаете? — обратился ко мне Пейдж. — Не против, что я спрашиваю? Или мне лучше помолчать?

Не успел я ответить, как к нам подошел второй агент. Невероятно, но девушка выглядела еще более загорелой, чем Пейдж. Очевидно, их производили в одном инкубаторе.

— В «Лос-Анджелес таймс» пришло еще одно электронное письмо, — доложила она. — Тому же редактору, Арнольду Гринеру, и от той же Мэри Смит.

— Газета уже сообщила об этих письмах? — спросил я. Агенты покачали головами. — Хорошо. Будем копать в эту сторону. И не забудьте про детские наклейки. Узнайте все, что сумеете. Особенно про буквы А и Б.

Я взглянул на часы. Половина шестого. Еще час уйдет на дом Шифман, потом надо будет поговорить с Арнольдом Гринером. До конца дня придется заглянуть в местную полицию. А вокруг рыщет этот чертов Джеймс Траскотт. Дома в Вашингтоне я часто оставался без еды. Нана и дети к этому уже привыкли, и Джамилла меня, наверное, тоже извинит, однако радоваться нечему. Я упустил отличный шанс избавиться от дурной привычки — пропускать ужины со своей семьей.

Но поворачивать обратно поздно. Я позвонил в отель Нане, затем связался с Джамиллой. Потом подумал о несчастных семьях Шифман и Беннет и снова занялся своей работой.

— Объясните, почему я. Зачем она присылает их ко мне? В этом нет никакого смысла. Вы согласны? Надеюсь, вам уже удалось что-нибудь выяснить? Эти убийства ужасны, просто ужасны. Весь Голливуд сходит от них с ума. Поверьте, тайна Мэри Смит скоро выплывет наружу.

Во время нашей встречи Арнольд Гринер постоянно забрасывал меня этими и подобными вопросами. Мы сидели посреди редакции «Лос-Анджелес таймс», в прозрачном кабинете, похожем на большой аквариум в форме буквы L. Остальной зал занимало открытое пространство, разбитое на рабочие отсеки.

Иногда кто-нибудь из сотрудников приподнимал голову над перегородкой, бросал взгляд в нашу сторону и снова нырял вниз. Гринер с усмешкой называл эти маневры мышиной разведкой.

Журналист сидел на черном кожаном диване, нервно потирая сморщенные на коленях брюки. Порой он раскрывал блокнот и делал в нем какие-то заметки.

Разговор шел о прошлом Гринера — его учебе в Йеле, стажировке в «Вэрайити», где он правил корректуру и носил кофе редакторам, и быстром восхождении по карьерной лестнице после того, как ему удалось взять интервью у Тома Круза на корпоративной вечеринке. Два года назад «Лос-Анджелес таймс» пригласила его вести собственную колонку «Закулисной жизни». Среди коллег, объяснил мне Гринер, у него была репутация своего человека в Голливуде и мастера острых интервью. Кажется, этот парень был о себе очень высокого мнения.

Никаких иных связей между журналистом и убийствами в сфере киноиндустрии обнаружить не удалось. Несмотря на это, мне не очень верилось, что Мэри Смит выбрала его адресатом своих писем наугад. Похоже, Гринер и сам в это не верил. Он вел себя очень беспокойно, блуждая взглядом по залу и почти безостановочно болтая с самого начала нашей встречи.

— Мистер Гринер, постарайтесь немного успокоиться. Прошу вас.

— Вам легко говорить. — Он резко отпрянул, но сразу извинился: — Простите, ради Бога. — Журналист прижал пальцы ко лбу и потер переносицу. — У меня легковозбудимая нервная система. Еще с детства.

Я часто сталкивался с подобной реакцией — смесь паранойи с раздражением — у тех, кто, подобно Гринеру, получил неожиданный удар в спину. Я постарался понизить голос, чтобы он сконцентрировался на моих словах.

— Наверное, вам уже задавали этот вопрос, но все-таки — как вы думаете, по каким причинам убийца присылает вам письма? Может, вы когда-нибудь сталкивались с Патрис Беннет, Антонией Шифман или водителем лимузина — Бруно Капалетти?

Он пожал плечами, закатил глаза и судорожно перевел дыхание.