Ничего не стоило сорвать злость на этом пареньке, но ссориться с агентом Пейджем не имело смысла. Я предпочитал поскорее сделать свою работу и навсегда забыть о ней.

— Все в порядке. В любом случае дело не в тебе. Давай осмотрим место преступления. Надеюсь, это не займет много времени.

— Хорошо, сэр.

Я поймал взгляд Пейджа в зеркале заднего обзора.

— И не надо называть меня «сэр».

На всякий случай я улыбнулся, чтобы он понял: это шутка.

Ну вот, приехали. «Президент просил меня помочь… Посмотри, что там и как… Собери побольше информации…» Какая, к черту, информация? Курам на смех. Я знал лишь одно: меня использовали, и мне это не нравится. К тому же я ненавидел себя за собственное нытье.

Мы спустились по шоссе Санта-Ана в нижнюю часть Лос-Анджелеса и свернули на Голливудское шоссе. Пейдж вел автомобиль агрессивно, впритирку обходя соседние. Один из водителей — бизнесмен с мобильным телефоном — отнял руку от руля и показал нам средний палец. Пейдж продолжал невозмутимо двигаться на север, рассказывая по дороге мрачные подробности убийства.

Антонию Шифман и ее шофера Бруно Капалетти застрелили рано утром, между четырьмя и половиной шестого. Садовник обнаружил трупы примерно в четверть восьмого. Красивое лицо Шифман было зверски изрезано каким-то острым предметом. Судя по всему, преступник не забрал ни денег, ни драгоценностей. В кармане Бруно Капалетти нашли почти две сотни долларов, а сумочка Шифман лежала нетронутой рядом с ее телом. В ней находились кредитные карты, пара бриллиантовых сережек и немного наличности.

— Вы установили связи между двумя жертвами? — спросил я. — Между Шифман и шофером?

— Капалетти работал на съемочную группу в еще одном фильме с ее участием — «Горячий сезон», но тогда он возил Джефа Бриджеса. Сейчас мы продолжаем проверять водителя. Вы видели «Горячий сезон»?

— Нет. Кто на месте преступления? Наши люди, полиция, пресса? Что еще я должен знать, прежде чем мы приедем?

— Я не был в доме, — признался Пейдж. — Но думаю, что обстановка там горячая. Это Антония Шифман, не кто-нибудь. Она была прекрасной актрисой. И кажется, хорошей женщиной.

— Верно. Очень жаль.

— У нее остались дети. Четыре девочки — Энди, Элизабет, Тиа и Петра, — добавил Пейдж, решив поразить меня своей осведомленностью.

Через несколько минут мы съехали с шоссе и повернули на бульвар Сансет. Я следил за тем, как урбанистический ландшафт южной части Голливуда сменяется не менее эффектным — и столь же избитым — великолепием брызжущих зеленью загородных вилл на Беверли-Хиллз. По обочинам дороги на нас свысока смотрели ряды пальмовых деревьев.

Оставив бульвар Сансет, мы пронеслись вверх по Миллер-плейс, которая тянулась в извилистом ущелье и открывала потрясающую панораму города. Наконец Пейдж остановился на одной из боковых улиц.

Повсюду стояли передвижные теле- и радиостанции. Спутниковые тарелки громоздились в воздухе, словно гигантские скульптуры. Когда мы подъехали ближе, я заметил логотипы нескольких каналов. Кто-то из репортеров повернулся спиной к дому и лицом к камере, очевидно, ведя прямой эфир для местных и сетевых телепередач. Короче, настоящий цирк. Ну, а я-то что тут делаю? Меня ждал «Диснейленд» — тоже цирк, но веселее и интереснее.

К счастью, никто из прессы меня не узнал — хорошая новость после Вашингтона. Агент Пейдж и я вежливо проложили путь сквозь толпу к двум полицейским. Они внимательно рассмотрели наши удостоверения.

— Это доктор Алекс Кросс, — сообщил Пейдж.

— Ну и что? — отозвался полицейский.

Я не возразил ни слова. «Ну и что?», по-моему, самый правильный ответ.

Охранники пропустили нас, но перед этим я успел заметить одну вещь, которая здорово подействовала мне на нервы. Рыжую шевелюру Джеймса Траскотта, стоявшего в толпе других репортеров. Его коллега с фотокамерой — та самая женщина в черном — тоже находилась здесь. Траскотт меня увидел и быстро кивнул в мою сторону. Его губы расплылись в улыбке. Потом он застрочил что-то в своем блокноте.

А женщина бросилась фотографировать — меня.

Я тихо выругался, и мы с Пейджем зашагали по длинной, вымощенной белым камнем аллее к большому дому. Это было роскошное двухэтажное строение в испанском стиле — настоящий особняк. Главный фасад тонул в густой зелени, но я прикинул, что площадь здания составляет тысяч двадцать квадратных футов, если не более. Кому нужно столько места для жилья? В моем доме в Вашингтоне меньше трех тысяч, и комнат хватает для всех.