Поездка в Корнелиссен на Большой Королевской улице, магазин с 200-летней историей, банки с пигментами блестят в полутьме как драгоценности, в котором я покупал краски для собственных картин. Марганцевая синь и марганцевый фиолетовый. Синий и фиолетовый ультрамарин и наиярчайший зеленый перманент. Эти краски были опасны для здоровья - черный и алый череп и скрещенные кости, слова ОПАСНО - НЕ ВДЫХАТЬ.

Мой первый день в Слейде... потерявшись в его утренних коридорах, я жду в одиночестве занятия по рисунку с натуры в огромной студии, в которой внезапно из-за экрана появляется добродушная дама средних лет в цветастом кимоно с крашеными хной волосами. Я и не заметил ее, когда вошел. Я смотрю широко-раскрытыми глазами, как она сбрасывает с себя цветы и становится передо мной абсолютно голая - не подобно скромной Венере Боттичелли, как я ожидал, а скорее как герцогиня Йоркская.

«Ну, дорогой, как ты меня хочешь?» Заметив мое смущенное молчание, она сказала, "А, художник!" и приняла позу, приказав мне провести вокруг нее черту голубым мелом. Покраснев, с трясущимися руками, я сделал, как она сказала. Понимаете, я был тогда совсем еще зелен. Тут на балконе, который выходил из его кабинета в судию, появился сэр Вильям Колдстрим, профессор Слейда, чтобы посмотреть, что происходит. Я сидел, пытаясь прикрыть свои первые и несовершенные наметки углем от его глаз. Моя жизнь художника началась.

Главным цветом Слейда был серый. Сэр Вильям носил серый костюм. Мой руководитель, Морис Филд, с волосами серо-стального цвета, носил серо-стальной лабораторный халат. Прищурившись на меня сквозь очки в золотой оправе, он говорил: "Я ничего не знаю о современных цветах - но мы можем поговорить о Боннаре". И мы говорили о Боннаре. И едва ли он сказал хоть слово о моих работах. Морис учил сэра Вильяма рисовать медленно, а Сэр Вильям учил всех остальных преподавателей рисовать еще медленней. Но мы были торопливым поколением. В конце концов, в любой момент могли сбросить Бомбу. Поэтому то, как учили в Слейде, рисовать модель, со всеми этими серыми контурами и розовыми крестиками, чтобы показать, что вы измерили ее при помощи карандаша в вытянутой руке, рисование атрибутов рисования, не очень меня интересовало. В школе я оставил пост-импрессионистов позади, и как ребенок в кондитерской, хватался за кубизм, супрематизм, сюрреализм, дада (который, как я заметил, не был "изм"), и наконец за та- шизм и активную живопись.

После того, как я прошел через современные течения вместе с моими соседями по чердаку Гюты, я стал рисовать стандартные английские пейзажи - и это первая работа, которую я считаю своей собственной. Дар летних дней, проведенных за рисованием в Квантоке, на маленьких аллеях, спускающихся к Бристольскому каналу в Кайлве. Красная глина и темно-зеленые изгороди. Мои незамужние тетушки восхищались моими работами. Я становился все смелее, и рисовал серию полностью розовых интерьеров, бросал их, и начинал снова издеваться над цветами. Мышьяковый зеленый боролся с розовыми, пока все они не были поглощены и побеждены монохромным.

(Кристина Джорджина Росетти, Что розового цвета?)

Первый из всех простых цветов - это белый, хотя некоторые и не признают черный и белый цветами, поскольку первый является истоком или приемником всех цветов, а последний лишен их вовсе. Но мы не можем совсем их отбросить, поскольку вся живопись - это взаимодействие света и тени, то есть кьяроскуро, так что белый - первый из цветов, затем желтый, зеленый, синий, красный и, наконец, черный. Можно сказать, что белый представляет свет, без которого нельзя увидеть ни один другой цвет.

(Леонардо Да Винчи, Совет художникам)

Праздник в Поттерс-баре в 1906. Я до сих пор бережно храню заветную открытку, с которой, будучи подростком, нарисовал несколько картин. Эдвардианские девушки в длинных белых платьях, в шляпах, как абажуры, и с зонтиками в рюшечках приносят дуновение девятнадцатого века. Кем они были? Они выглядят так серьезно под развевающимися флагами. Смотрят в лицо всем превратностям судьбы. Я не знаю, чем меня очаровали эти девушки в белых платьях гуляющие в парках, на набережных и променадах, гребущие в море в своих юбках, такие, как они изображены на картинах Вилсона Стира. Белый виток века, вдохновленный, возможно, монохромным портретом "Девушки в белом" Уистлера. Брось банку с краской в лицо публике, и она ее поймает. И вот они снова сидят в саду на белых парковых скамейках, потягивая чай из белого фарфора, подарок из Китая, рассматривают открытку от старшего брата, забравшегося на Монблан. И мечтают о белых свадебных нарядах.

Эти призрачные белые открытки. Когда я смотрю на них сейчас, я думаю, что эти девушки находятся в блаженном неведении относительно той стены смерти, которая всего лишь через пару лет заставит их переодеть праздничные платья, но не изменит их цвет. Они будут медсестрами, пойдут работать на заводы, возможно, станут инженерами или даже авиаторами. Другая сторона этой открытки белая. Под картиной лежит белый грунт.

Белый простирается в прошлое. Был ли белый создан во время Большого взрыва? Был ли сам этот взрыв белым?