— Ну и местечко, правда? — спросила она.

— Не самое мое любимое, — признался Конел. — Впрочем, с призывниками у тебя нет проблем.

— На последней поверке было тридцать тысяч. Я думала, придется предлагать прибавку в оплате и пайке, чтобы стольких заполучить, но они все прибывают. Славная штука патриотизм, разве нет?

— Никогда особенно не задумывался.

— А теперь задумываешься?

— Это точно. — Конел махнул рукой в сторону неоперившейся армии Беллинзоны. — Ты говоришь, им даже воевать не придется. Но вот ведь какая штука. Похоже, им хочется воевать. Даже...

— ...после всего того, что они увидели на Земле, — докончила Сирокко. — Знаю. Мне казалось, здесь будет трудно собрать добровольческую армию. Но теперь я думаю, что вряд ли человечество уже когда-либо лишится... какого-то глубинного, фундаментального вкуса к военным действиям. Рано или поздно Беллинзона станет слишком велика. Тогда мы заложим где-нибудь поблизости другой город, — возможно, в Япете. Вскоре после этого между городами завяжется оживленная торговля. А почти сразу после торговли — война.

— Неужели им нравится бегать по округе и получать приказы?

Сирокко пожала плечами:

— Кому-то нравится. А остальным... Многие, дай им волю, разошлись бы по домам. Мы ведь их не предупреждали, что вербуем их на время и что единственной возможностью увольнения является медицинское предписание. Половина тех людей уже сейчас думает, что сваляла дурака. — Она указала на огороженную площадку. — Вон видишь частокол? Это еще покруче исправительно-трудовых лагерей. Когда они оттуда выйдут, солдаты из них будут что надо.

Конел это знал; знал он и еще очень многое, связанное с тем, о чем Сирокко только что говорила. Он проводил здесь кучу времени, пытаясь это понять. Конел родился слишком поздно — когда время больших армий давно прошло. Воинская дисциплина была для него чуждой и пугающей. Солдаты, с которыми он общался, казались ему... какими-то другими.

— Они не на шутку готовятся воевать, — заметил Конел. И это была правда. Вся муштра в лагере шла на полном серьезе. Каждого солдата снаряжали коротким мечом, нагрудником из уплотненной кожи — или, для офицеров, из бронзы — железным шлемом, добрыми ботинками и штанами, — короче, основной экипировкой пехоты. Из солдат составляли легионы и когорты, учили римской тактике боя. Создавались легионы лучников. Специалисты по саперному делу учили тому, как сооружать осадные башни и катапульты, которые будут построены на месте из природных материалов. Некоторые подразделения уже отбыли, занимаясь в Япете и Кроне починкой мостов старого Кружногейского шоссе.

— Они должны быть готовы, — сказала Сирокко. — Если та большая драка, что состоится у меня с Геей... если я потерплю поражение, для этих солдат война не закончится. Они застрянут далеко от дома, и Гея не отступится. У нее в Преисподней, наверное, сотня тысяч человек — и все они будут воевать. Они будут плохо обучены — тут Гея предельно небрежна. Но численное превосходство составит четыре к одному. Я просто обязана позаботиться, чтобы они были готовы к бою.

Конелу потребовалось некоторое время, чтобы уложить все это у себя в голове.

— Но ведь у нас уже тридцать тысяч, а люди все прибывают...

— Многие погибнут по дороге, Конел. — Он повернулся к Сирокко, а та явно изучала его реакцию.

— Неужели столько?

— Нет. Я намерена произвести некоторый отсев. Но будут и жертвы. Между прочим, их число и от тебя зависит.

Это Конел понимал. «Римские» легионы будут маршировать под постоянной угрозой атаки с воздуха. И его задачей станет дать отпор гейским Военно-Воздушным Силам.

— А сколько будет самолетов? Ты уже знаешь?

— В смысле, бомбадулей? Уверена, осталось еще восемь боевых групп. Значит, восемьдесят самолетов. Кстати, как там учеба?

— Отлично. Теперь у меня классных пилотов больше, чем самолетов.

— Что касается самолетов, больше их уже не будет. Только те, что есть. Так что поэкономнее.

Конел почувствовал секундное раздражение. Не в обычае Сирокко было так говорить. Взглянув на нее, Конел вдруг с ужасом разглядел, что выглядит она почти на свой возраст. Тяжкая, должно быть, у нее ноша.

— Знаешь, Конел... может, сейчас об этом не время. Я только что вернулась с Робин из одного похода и заметила... что она сильно нервничает.

— В каком смысле? Отчего она нервничает?

— Ну... мне показалось... пожалуй, она боится, что мне все это дело слишком по вкусу. — Она мотнула головой в сторону учебного лагеря, но жест включал в себя и нечто большее.

Думал об этом и Конел.

— Мне уже приходило в голову, — сказал он, — что твою должность у тебя уже никому не отобрать. Даже если ты пойдешь на выборы.