– Ты можешь восстановить против себя влиятельных людей. В Манаос я отпущу тебя на свободу! Ты пойдешь на Ваупес, обнимешь Лусьяно Сильву, своего любимого сына, который, конечно, тоже разыскивает тебя.

– Но я все-таки переговорю с нашим консулом. Колумбия нуждается в моих разоблачениях. Я не побоюсь даже смерти. Останется сын - он будет продолжать борьбу!

Через несколько часов мы причалили к берегу.

Ссора с мадонной подняла меня в глазах окружающих. Мои последние слова поставили меня в положение хозяина, которого побаивалась даже сама мадонна и на которого смотрел с почтением экипаж катера и баржи. Прежде моторист и рулевой заставляли меня стирать на них белье, а теперь они не знали, с какой стороны подступиться к сеньору Сильве. На берегу один из них угостил меня папиросами, а другой, сняв шляпу, протянул мне зажигалку:

– Вы, сеньор Сильва, отомстили за наши обиды. Мулатка из Пиринтинса, камеристка мадонны, велела людям натянуть над палубой навес.

– Поторапливайтесь, у сеньоры мигрень. Она приняла два порошка аспирина. Надо поскорее повесить для нее гамак!

Пока матросы выполняли приказания, я обдумал свой план: пойти к колумбийскому консулу, потребовать, чтобы он передал мое дело в префектуру или в суд, разоблачить совершающиеся в сельве преступления, изложить все, что я знаю относительно экспедиции французского ученого, попросить репатриировать меня, освободить порабощенных каучеро, пересмотреть конторские книги и счета на "Водопадах" и в "Очаровании", возвратить свободу тысячам туземцев, заступиться за поселенцев, открыть свободную торговлю на реках и каналах. Но прежде всего добиться приказа о признании за мной законных родительских прав на несовершеннолетнего сына и о выдаче мне его, хотя бы силой, из любого барака или лесного участка.

Камеристка подошла ко мне:

– Сеньор Сильва, госпожа просит вас распорядиться о выгрузке с баржи товаров и уладить все дела на таможне, ведь вы - человек умелый и надежный. Бедная, как она плакала, вспомнив о Лу!

– Кто этот Лу?

– Лусьянито. Так она его называла, когда они вместе плыли по Ваупесу.

– Вместе?

– Да, сеньор, слившись вместе, как губы в поцелуе.

Он был очень великодушен и смел, доставал для нее много каучука. Кто все о нем знает - так это моя старшая сестра. Она сейчас на Рио-Негро, живет с надсмотрщиком в фактории турка Песиля и до меня служила камеристкой у мадонны.

Услышав эту новость, я задрожал от горькой обиды и, затаив негодование, отвернулся в сторону. Не запомню, как я добрался до города, как шел мимо матросов, грузчиков, таможенников, то и дело попадавшихся мне на пути. Кто-то остановил меня, требуя показать паспорт. Кто-то спросил, откуда я, и не осталось ли у меня в лодке овощей для продажи. Не помню, как бежал я по пристаням, предместьям и улицам. На одной из площадей я остановился у дома с гербом. Я постучался:

– Здесь живет колумбийский консул?

– Какой консул?
– спросила меня какая-то женщина.

– Колумбийский.

– Ха-ха-ха!

Над балконом углового дома я увидел флагшток.

Я вошел,

– Простите, сеньор, это консульство Колумбийской республики?

– Нет.

И так бродил я по городу до самого вечера.

– Кабальеро, - спросил я у кого-то, - где живет французский консул?

Тот указал мне дорогу. Консульство было закрыто. На медной дощечке я прочел: "Открыто от 9 до 11 часов утра".

Когда прошло первое возбуждение, мной овладел такой страх, что я пожалел даже о моих диких сирингалях. Там все же были у меня знакомые и всегда находилось место для моего гамака, там сложились мои привычки; я знал с вечера свой урок на следующий день, и даже страдания приходили ко мне по расписанию. В городе я почувствовал, что потерял в лесах привычку к смеху, к свободе, к счастью. Я блуждал по улицам, натыкаясь на прохожих, тоскуя среди чужих. Мне казалось, что каждому хочется спросить меня, почему я бездельничаю, почему не копчу сирингу, почему дезертировал из барака. От громких разговоров у меня по спине пробегали мурашки, свет слепил привыкшие к полутьме глаза. Я не чувствовал свободы, потому что я сам не был свободен; у меня был хозяин-кредитор, за мной влачилась цепь долга, у меня не было занятия, крова, хлеба.

Я несколько раз пересек город, прежде чем понял, что он невелик. Наконец, я заметил, что прохожу мимо все тех же зданий. У одного из них стояли экипажи. Слышалась музыка, аплодисменты... Из подъехавшей коляски вышла мадонна в сопровождении толстого кабальеро с густыми закрученными, как канаты, усами.

Я решил вернуться на пристань и тут заметил в одной из харчевен моториста и рулевого.

– Мы ушли, сеньор Сильва, - на катере нечего делать. Все товары сданы. Завтра ровно в двенадцать на Рио-Негро отплывает пассажирский пароход. Мадонна заказала себе каюту. Мы трое пойдем на катере. Отплывем, как только вы пожелаете. А еще советуем вам отложить свои разоблачения до Манаос. Здесь вас и слушать не станут. Ну, чем вас порадовал консул?

– Ни одна душа не знает его адреса.

– Не скажете ли, - обратился моторист к присутствующим, - есть здесь колумбийское консульство?

– Не знаем.

– По-моему, оно помещается в доме компании Араны и Веги. Раньше консулом, насколько мне известно, был дон Хуанчо Вега.

Хозяйка харчевни, мывшая стаканы в тазу, сказала:

– Сосед мой - жестянщик - говорил мне, что его хозяина зовут Консулом. Можете справиться, не колумбийцы ли они,

Оскорбившись за честь Колумбии, я сердито промолвил: