— И хорошо, что не понимаешь! Ты протоколировал ваш разговор?

— Нет.

— Не лги! Давай сюда запись!

Гримн изобразил недоумевающую улыбку, но Черный Человек ей не поверил. Пришлось залезть в ящик стола и извлечь оттуда кассету.

— Так-то лучше!

Черный Человек сжал кассету в кулаке, превратив ее в маленькое сплюснутое пластиковое ядрышко.

— Запись нашего разговора.

Гримн безропотно потянулся к медной фигурке целящегося из бластера «космического волка», служащего пресс-папье. В ней оказался спрятан портативный магнитофон. Отключив его, новоиспеченный спецмайор извлек кассету и протянул ее Черному Человеку.

— Ловко. А что у тебя в той? — Черный Человек указал на стоящего на другом конце стола точно такого же «волка».

— Ничего. Он пустой.

Хрусть! И вторая кассета превратилась в лепешку.

— Значит, атлант не понравился тебе?

— Почему? Я дал отрицательную оценку лишь его деловым качествам.

— Понятно. А он о тебе более высокого мнения. Пока. Буду нужен — знаешь, как меня вызвать.

— Хозяин, — заторопился Гримн, — позвольте вопрос?

— Валяй!

— Эти двое бежали с «Молнии» не без вашей помощи?

Черный Человек бросил на Гримна пристальный взгляд. Офицер старался казаться безразличным, но внутри него проглядывало тщательно скрываемое напряжение.

— Не без моей — Короткий смех. — А ты игрок, Гримн!

Черный Человек исчез. Гримн достал сигарету и закурил. Он был доволен собой. Карьера продвигалась успешно. Мало кто в его возрасте мог похвалиться погонами спецмайора, а тем более должностью замначальника управления, и какого управления!

Докурив сигарету, он зажег вторую — тянул время. Когда истлела и она, Гримн взял фигурку «космического волка», ту, которая, по его уверениям, была пустой, отщелкнул дно и извлек из медного нутра кассету.

Кассета, опущенная в пакет с надписью «Вскрыть после моей смерти», легла на дно сейфа, где уже лежали четыре подобных пакета.

Спецмайор Гримн обладал сильным мозгом и еще более сильным характером. Он не привык проигрывать и готов был одержать победу даже после своей смерти, укусить даже умирая. Подобно белому скорпиону!

Враги могут избавиться от него, но всплывут пять неприметных пакетов…

Пять пакетов с надписью:

Слова человека, которого никогда не было.

А ты игрок, Гримн!

Человек играет. Играет всю свою жизнь. Избитая истина — «вся наша жизнь-игра». Или «весь мир-театр, а люди в нем — актеры». Избитая… Но что поделать, природа сделала человека таким, она зачала его в азарте — и он играет.

Мы играем от рождения и до самой смерти. Будучи детьми, мы играем во взрослых, стариками — в избалованных детей. Говорят, игра есть отражение реального мира. Неправда, игра и есть мир. В игре нет условностей, в игре мы такие, какими хотим себя видеть.

Мир играет. Я часто ловлю себя на мысли, что надо воспринимать эту фразу всерьез, не так, как ее понимают поклонники великого мастера — Шекспира. Для них мир нормален, но лишь подернут флером ханжества, стремлением прикрыть бархатом свои душевные язвы. Я же понимаю это иначе. Порой мне кажется, что весь мир создан лишь для того, чтобы сыграть со мною злую шутку, а когда я наивно раскроюсь и подставлю горло, расхохотаться и исчезнуть. И я останусь среди ледяной пустыни с душою, превращенной в тлен.

Представьте себе, как прекрасно: тебя окружают друзья и родные, добрые политики, солдаты, разносчики мороженого. Они все любят тебя, и тебе легко; ты живешь с распахнутым сердцем и растрепанными волосами, твои губы обветрены от поцелуев этого мира. И однажды, разомлев от упоенности жизнью, ты говоришь ему: слушай, а мне почему-то казалось, что ты мираж, что ты фата-моргана, созданная для одного меня, что ты недолговечен, как ледяной замок под огненными солнечными лучами. И как я рад, что ты есть такой, каким кажешься, что ты весел и светел, вечен и незлобив. Я люблю тебя, мир, я распахиваю перед тобой свою душу!

И повеет ледяной ветер. И люди сбросят маски и, расхохочутся над тобой. Ты увидишь, как твоя мать превращается в злобного бездушного фантома, а невеста — в куклу с оловянными глазами. Ты ощутишь на себе липкую грязь презрения, леденящую твою распахнутую душу, и услышишь злобный смех. Ты признался в любви к этому миру, к миру, который не знал любви, ненавидел ее и ждал от тебя проявления ее, как признака слабости. Ты увидишь себя голым под их циничными взглядами, и смех будет резать твою нежную кожу.