–  Надо было чагу покрепче заваривать, - проворчал Белоян.
– Пожалел что ли?

Хайкин ничего не сказал. Во рту стояла сухая горечь с березовым привкусом, словно банный веник пожевал. Он просто вернулся к своему Шару и все пошло своим чередом. Лица, лица, лица… Множество лиц, но не тех, которые были нужны.

Солнце не успело пройти от столба до столба, как Белоян откинулся к стене. Хайкин тут же спросил:

–  Нашел?

–  Все зря… - сказал гость.
– Закрыт он. Тут место знать надо. Тогда только…

Хайкин тоже оторвался от своего Шара и посмотрел на Киевского волхва.

–  Глаза у тебя, как у бешеного поросенка.

–  А у тебя лучше, что ли?

Белоян провел рукавом по морде, словно усталость была паутиной и ее можно было сбросить.

–  Сутки потеряли…

–  Потеряли?

–  Ну не потеряли - поправился он.
– Потратили.

Волхв поднялся. Растирая поясницу, прошел к столу, на котором дымилась свежесваренная кава. Припав к кружке, долго прихлебывал горячий напиток, изредка поглядывая на широкий золотой браслет на левой руке.

–  По-другому давай пробовать.

Опустив кружку на стол, с силой потер лицо.

–  Прикажи, пусть еще кавы заварят.

–  А поможет?
– спросил Хайкин.
– Что-то я не слышал, что в таких случаях кава помогала - Поможет. А потом прикажи, чтоб какую-нибудь вещь Гаврилову сюда, к нам принесли бы.

Хайкин помрачнел.

–  Не получится.

–  Это у меня-то?
– обиделся Белоян.
– Ты говори, да не заговаривайся…

Сутки напрасных поисков не прошли даром. В голосе гостя на мгновение прозвучал рык дикого зверя.

–  У меня не получится, - сказал Хайкин так, словно и не слышал медвежьего рыка.
– Сгорел Гаврилов дом в тот же день. Дотла сгорел. До пепла.

Белоян несколько мгновений стоял неподвижно, словно Хайкин ничего и не сказал и тот повторил:

–  Дотла. В тот же день.

–  Вот оно что, - протянул, наконец, Белоян.
– Что ж ты раньше-то не сказал?

–  Ты не спросил. А я не сказал…

Киевлянин азартно стукнул кулаком по ладони.

–  Значит я все же прав… В Гавриле дело! Неужто все сгорело?

–  Все. Дом, сарай…

–  Да-а-а-а… Поберегся Митридан, прибрал за собой… Уважаю…

Сколько-то они сидели молча, потом Хайкин встрепенулся.

–  Соха!

–  Что?
– не расслышал Белоян.
– Чья сноха?

–  Соха. Когда Гаврила тени лишился, то он в поле был. Пахал. Так он, наверное, все как было, бросил, на коня вскочил и в город…

–  Ну и?
– весь подобравшись спросил Белоян, почувствовавший, что впереди что-то забрезжило.

–  А соху наверняка там оставил, - радостно закончил Хайкин.
– Не могла же она в чистом поле сгореть? Сгодится соха?

Белоян хлопнул в ладоши. Окно само собой открылось, и он голосом Хайкина крикнул:

–  Лошадей к крыльцу, живо!

В два счета они ссыпались вниз. Княжеские дружинники едва успели растворить ворота, как Белоян рыкнул по-медвежьи, и кони понесли. Мелькнули удивленные лица, кто-то шарахнулся в сторону.

–  Куда?

–  Вниз, - откликнулся Хайкин голосом гостя.
– Вниз до реки, а потом направо! Сперва в деревню заедем, за войтом.

…Соха лежала на земле там, где ее оставил незадачливый землепашец. Земля, прилипшая к лемехам, засохла, и светлыми сухими комьями украшала железный лемех, уже тронутый ржой. Войт потрогал землю пальцем, растер шепотку и, сердито ворча, ссыпал назад.

–  Куда дурака понесло?
– пробормотал он.
– Пахать пора, а он…

–  Его соха?
– перебил войта Хайкин.
– Отвечай.

Войт любовно провел ладонью по сошнику, смахивая пыль.

–  Его.

Исполненный величия оттого, что рядом стояли не кто-нибудь, а два могучих волхва, повторил:

–  Его.

–  Ну, смотри, старый… - сказал Белоян, нетерпеливо постукивая ногой по земле.
– Если врешь, то в лягушку тебя…

Войт с достоинством отмахнулся от слов меведемордого, словно и не было только что страха, от которого пришлось войта доставать из-под лавки.

–  И говорить нечего. Его. Земля его и соха его. Да и все другие, кроме этого дурня уже отпахались…

Не слушая более селянина, Белоян жестом отослал старика подальше, а сам, вознив соху в землю, очертил ее кругом. На левую рукоять сохи он одел снятый с руки тяжелый золотой браслет, а на правую начал выкладывать из мешочка золотые монеты, чередуя их и приговаривая.

–  Ромейская, саркинозская, ромейская, саркинозская…

Потом он забормотал.

Хайкин узнавал знакомые слова, но общий смысл ускользал. Такого заклинания он еще не слышал, а потом стало не до слов. В очерченном круге воздух пошел искрами. Несколько мгновений они мерялись блеском с золотом, но золото вдруг потускнело, став медью. Журавлевский волхв не успел удивиться, как соха вдруг вздрогнула, словно кто-то невидимый взялся за нее, и со скрипом расшвыряв землю, повернулась.