Но боль постепенно утихла, и он снова почувствовал, что может двигаться. На локтях подтянулся к норе, высунул голову и, уже не в силах более терпеть и выжидать, вылез и изо всех сил, на которые был еще способен, метнулся к плетню, в кусты.

— Сюда! — услышал он шепот Тони, и тут же ее руки с силой пригнули его к земле.

Он послушно упал, испытывая одно желание: никогда больше не подниматься.

— Пошли! Быстрее!

Она подхватила его, помогла встать, и на неверных ногах, непрерывно припадая, он поплелся за нею. Все плыло перед глазами, как в тумане. Разбитая голова казалась схваченной тесным горячим обручем. Он запомнил только, что они заходили в какой-то сарай и там она надела на него поверх мундира русскую шинель, а на голову — солдатскую шапку. Где-то совсем близко стреляли. Очевидно, его побег уже был обнаружен.

— Быстрее… Быстрее… — торопила Тоня, шагая рядом и поддерживая его под руку.

Силы постепенно возвращались. Очевидно, повязка смягчила удар, и потревоженная рана успокаивалась.

— Куда мы идем? — наконец спросил он, когда они пересекли пустынную полевую дорогу и углубились в молодой лесок.

— К фронту! — коротко ответила Тоня.

Только сейчас он разглядел, что она тащит с собой санитарную сумку, словно собралась на очередную перевязку.

— За нами гонятся? — спросил он.

— Наверняка! Но они еще не знают, что с вами ушла я…

— Собаки?!

— Вряд ли. Слишком развезло дороги.

— У вас есть револьвер?

— Да! — И она дотронулась до кармана шинели.

— А для меня?

— Только один.

— Отдайте!..

— Нет! — сказала она так сурово, что он долго молчал.

Они шли всю ночь, не отдыхая, минуя поселки, где могли бы встретить солдат, переехали в какой-то лодке через Днепр.

Несколько раз позади слышалась стрельба. Может быть, это стреляла наугад брошенная вслед за ними поисковая группа, а возможно, часовые давали в воздух предупредительные выстрелы, когда кто-то посторонний приближался к их постам.

Вдалеке лаяли собаки. Казалось, где-то там, во мраке, плавно течет мирная жизнь, которую война обошла стороной.

Тоня вела Леона маршрутом, указанным ей Савицким. Он выбрал для перехода такой участок, где противник находился наиболее близко и можно было пройти оврагами. Конечно, командиры частей были предупреждены, что на участке от ветряной мельницы до опушки рощи, расстояние между которыми равнялось примерно восьмистам метрам, утром, на рассвете, пройдут в направлении противника девушка и человек в солдатской шинели. Командирам было приказано организовать видимость преследования, но пропустить.

Подобные задания всегда доставляли Корневу много тревог. Того и гляди, какой-нибудь чудак, которого не известили, возьмет да и ухлопает. И ничего с ним не сделаешь!

Поэтому еще с вечера подполковник сам отправился на передний край, чтобы все подготовить.

Когда Тоня и Леон, миновав мельницу, проползли мимо артиллерийских позиций, замаскированных на опушке рощи, и стали продвигаться к нейтральной зоне, сзади их вдруг окликнули.

— Куда вас черт понес? Сейчас же назад! — крикнул чей-то хриплый голос, и как ни были напряжены нервы Тони, она узнала голос Корнева.

— Стойте! Там же противник! — закричало еще несколько голосов.

Тоня оглянулась, что-то сказала Леону и стремительно бросилась к подбитому немецкому танку, застывшему среди поля. Леон устремился за нею, полностью подчиняясь ее командам.

Едва они один за другим свалились на землю, под надежную защиту стальной махины, как с опушки в их сторону ударил крупнокалиберный пулемет. Пули дробно стучали о броню.

Леон, лежа на боку, разглядывал позиции немцев, стараясь разгадать, как они расположены.

— Не хватает, чтобы нас ухлопали свои, — проговорил он.

«Свои»!.. Тоня вгляделась в редкий кустарник, находившийся примерно в двухстах метрах от танка, и заметила нескольких солдат в серо-зеленых шинелях, которые выглядывали из-за укрытия. Один из них, приложив к глазам бинокль, старался разглядеть их в неверном свете занимающегося утра.

Немцы молчали. Очевидно, их озадачило поведение двух человек, появившихся перед их позициями, и они старались понять, куда эти люди направляются. Но теперь, когда по танку началась стрельба, поняли, что эти двое — перебежчики, и, чтобы им помочь, открыли бешеный заградительный огонь.

Четверть часа над полем стояла такая отчаянная стрельба, что и думать нельзя было подняться из-за танка.

Леон испытующе поглядывал на Тоню, которая молча смотрела куда-то вдаль, на серый горизонт, и о чем-то напряженно думала.

— А ты смелая девушка, Тоня! — вдруг по-русски сказал он.

Она равнодушно скосила в его сторону глаза.

— О! — удивился Леон. — Тебя даже не поразило, что я говорю по-русски?

— Я поняла это в первый вечер, — спокойно сказала она. — Но больше никто этого не узнал — я молчала.