Зорин полз, задыхаясь. Временами не выдерживал — вскакивал, бежал, но падал — хватало благоразумия, перекатывался, полз дальше. И слева ползли, и справа.

Мелькали головы, хрипели прокуренные легкие. Он еще не вник. Потрясение было слишком велико, чтобы так быстро осознать и переварить. Вчера одно потрясение, сегодня другое. Что же ты делаешь? — ущемляла его недремлющая «пролетарская» сознательность, — Ползешь, как последний трус! А ну немедленно встань, возьми оружие в руку и иди сражаться против врага! И неважно, что проживешь ты секунды четыре, зато умрешь достойно!

Не мог он заставить себя подняться. Полз, лишь иногда поворачивал голову — не мог не смотреть на этот ужас. Обезумевшие штрафники метались в дыму разрывов. Куда бы ни бежали, всюду поджидала смерть. Люди валились десятками. Роты уже не было! Не было даже толпы. Мелькнул в дыму старший лейтенант Тучков с пистолетом в руке. Лицо искаженное, страшное, он орал сорванным голосом, пытался сплотить вокруг себя группу солдат, чтобы броситься на прорыв. Собрал человек семь, но взрыв прогремел под ногами — всех разбросало. Упал не добежавший до леса военком Мазарян — пуля прострелила голову. Вынеслась из дыма санинструктор Галка — маленькая, юркая, с черным от копоти лицом. Плохо понимала, что делала — контузило девчонку, ноги работали, а голова — ну, ничегошеньки не соображала! Пухнула на колени перед раненым солдатом — тот стонал, держась за живот. Принялась лихорадочно вытаскивать из сумки бинт. Зорин застонал — что же она делает, глупая? Ведь все уже… Пулеметная очередь пропорола Галку по диагонали — от плеча до пояса. Передернула плечами — словно оса ужалила в спину, упала на раненого, забилась в агонии… Откуда-то взялся рядовой Кустарь. Весь в крови, оборванный, с обожженной рукой, поднял винтовку, выстрелил по лесу. Дико захохотал, обнажив гнилые зубы, передернул затвор. Рухнул, изрешеченный пулями, дождался наконец…

Практически двести бойцов погибли за несколько минут. Кто-то еще метался, их достреливали одиночными выстрелами. Все поле было завалено телами — многие еще шевелились, стонали. Немцы стали развлекаться — отстреливали из леса раненых, комментируя свои упражнения на меткость азартными выкриками.

До опушки оставалось метров двадцать. Руки немели, плохо слушались. Зорин сделал остановку, уткнулся носом в прелую землю. Поблизости кто-то прополз, ускоряясь — хрипел, тяжело отдувался — на финиш пошел. Рядом грохнулось грузное тело — он покосился через плечо. Еще нашел в себе силы удивиться.

— Товарищ капитан? Да вы никак заговоренный?

— Ты, Зорин, из таких же, — прохрипел капитан Чулымов. Выглядел особист ужасно — волосы дыбом, лицо в крови — посекло мелкими осколками. Но вроде не раненый — судя по прыти, с которой двигался. — Чего застыл, сержант? Поползли, что ли? Чуток осталось…

Зорин приподнял голову и ахнул. Тряхнулись кусты на опушке, послышался ровный голос, доносящий до собеседника занимательную мысль. Собеседник гортанно засмеялся.

— Лежите, товарищ капитан, — захрипел Зорин, прижимая Чулымова к земле. — Сдирайте с себя погоны, живо… И портупею тоже…

— Свихнулся, боец… — выдохнул Чулымов. — Я офицер Советской армии…

— Да хоть маньчжурской… — разозлился Зорин. — Помереть торопитесь, капитан? Мертвый вы, конечно, принесете стране неоценимую пользу. Да и врете вы все — хотели бы помереть, не ползли бы за мной… Сдирайте погоны, говорю, пока не поздно, корчите тут из себя офицера благородных кровей…

— Твою-то мать… — Чулымов извернулся, сорвал погон. Зорин помог, рванул второй. Дернул застежку портупеи — капитан начал неуклюже из нее выворачиваться.

— И что ты творишь, Зорин? Все равно убьют…

— А это бабушка надвое, товарищ капитан… Нас еще неизвестно, а вас-то точно убьют…

— Хальт! — прогремело из леса. Затряслись кусты, стали появляться автоматчики в мышиной форме. — Ауфштейн! — подумали и добавили: — Русише швайне!

Настроение у автоматчиков было благодушное. Не стреляли, лыбились, оживленно обменивались репликами. Один из них даже прогулялся до распластавшегося в траве бойца, поковырял у того в затылке стволом, хихикнул — пора вставать.

Выжившие неохотно поднимались из высокой травы под дулами шмайссеров — их рассматривали с любопытством, как зверушек в зоопарке.

— Курт, и это те солдаты, от которых нам приходится отступать? — с легким недоумением спросил плечистый солдат у сослуживца. — Не может быть, в наших штабах сплошные бездельники.

— Это временное положение дел, Гуго, — отозвался сослуживец. — Их просто очень много. Травят, как тараканов, а их все больше и больше. Мы просто не успеваем справляться.

Лучше бы Зорин не знал немецкого языка…

— Сам ты свинья, — проворчал Гурвич, разгибая спину. — Чуть что, так сразу — русская свинья, русское свинья…

— Что он говорит, Курт?

— А бес его знает, Гуго. Странно, что эти евреи вообще умеют разговаривать.

Солдаты непринужденно засмеялись. Ох как смешно. Штрафники вырастали по одному — оборванные, угрюмые. Восемь человек поднялось, десять, двенадцать. Еще трое…

— А вот еще один, — обрадовался немец и побежал, смешно подбрасывая ноги, к скорчившемуся в траве солдату, наставил на него автомат: — А ну, поднимайся, свинья!