— А с этими что делать, товарищ капитан? — Игумнов тыкал стволом в побелевших от страха предателей.

— Ты еще спрашиваешь, солдат? — грозно прикрикнул Чулымов.

— Да я так, ради порядка, — смутился Федор.

Зря они устроили этот шум. Выстрелы не остались без внимания. За поворотом послышался мотоциклетный треск. Выпрыгнули две машины. Пулеметная очередь взбила фонтанчики на дороге.

— В лес! — ахнул Зорин.

Штрафники покатились под откос. Один не убежал — взмахнул руками, рухнул в пыль. Зорин подхватил выпавший автомат, кубарем покатился в водосток. Еще одному не подфартило — споткнулся у кромки леса, закричал — мучительно, страстно, душераздирающе. И Чулымов был сегодня не счастливчик, вскричал от боли, свалился на колено, обнял бедро, но пересилил себя, поднялся, доковылял до кустов, рухнул в темень леса…

Казаченко и Бязликов дружно вскинули руки. Но мотоциклисты уже неслись на них, поливая огнем. Предатели заметались — побежали туда, где короче. Зорин и глазом не успел моргнуть, они со свистом пронеслись мимо, влетели в лес…

Они с Игумновым столкнулись лбами в кустарнике. Распались, изумленно уставились друг на друга.

— Приветствую, — сказал Зорин.

— Да иди ты. — Игумнов потер стремительно опухающий лоб.

Зорин покосился на автомат у него в руке.

— Пошли, Федор.

Тот схватил с полуслова. Вздохнул глубоко.

— Пошли, Алексей…

Вывалились из кустарника как раз в тот момент, когда мотоциклисты домчались до кучки трупов, дали по тормозам и принялись разворачивать громоздкие машины, чтобы встать поперек дороги. «Какие модники, — мимоходом оценил Зорин, — в пышных плащах с плечевыми вставками, в огромных мотоциклетных очках на пол-лица». Они открыли огонь, не оставляя фашистам шанса. Строчили прицельно, короткими очередями, экономя патроны. Пулеметчик успел огрызнуться, но даже цель не уловил, повис в своей люльке. Водитель завалился набок, а вместе с ним и железный конь. Забавно было наблюдать, как громоздкая машина вертится на боку, взбивая торнадо пыли. В цирке бы такие номера откалывать. Второй мотоциклист успел затормозить — на том и завершил свой жизненный путь. Его напарник дико заверещал, узрев свою смерть в окружении веток кустарника. Крик оборвался, сменился хрипом.

Всё.

На дороге никого. Не успели пока опомниться фрицы.

— Федор, за оружием, и быстро тикаем… — Зорин бросился на дорогу, перепрыгнул через водосточную канаву. Стаскивал с покойников автоматы, совал за пояс запасные рожки, поразмыслил и взгромоздил на себя дополнительную обузу — квадратный кожаный ранец — первоклассник, блин…

— Федор, мать твою, ты что делаешь?!

Игумнов, выражаясь по доступной матери, обливаясь потом, выворачивал из турели прикрученную на болты станину пулемета.

— А что? — стрельнул глазами исподлобья. — Такая штука — и пропадет?

— Бросай свое Федорино горе! — завопил Зорин. — Никакого попутного груза! Обалдел, Федорушка? Может, еще и пушку добудем для полного боекомплекта? Всё, бежим!

Бряцая оружием, они понеслись к лесу. «А ведь приятная штука жизнь, черт ее подери!» — думал, захлебываясь от какого-то полоумного восторга, Зорин…

Предатели Бязликов и Казаченко, бежавшие от мотоциклистов, нарвались на своих, засевших в лесу. Воя от страха, побежали обратно. И наткнулись на Игумнова с Зориным, которые здорово походили на воров, обчистивших оружейный склад. Перепуганные, снова развернулись, но их догнали, подсекли, повалили.

— В лес гоните тварей! — гаркнул из кустов Чулымов. — Уходим как можно дальше… Эй, бойцы! — заорал он, обращаясь неизвестно к кому. — Не теряться! Пятьсот метров вглубь леса — там встречаемся!

Предателей пинками погнали в чащу.

— Эй, послушайте, вы не поняли… — скулил Казаченко, скача на четвереньках и подпрыгивая от каждого пинка. — Мы же не хотели… Мы тоже бежать собирались…

— А я вообще Казаченко не знаю… — плакался Бязликов. — Он из другого взвода… Мужики, простите, бес попутал…

— Двигай, четвероногое! — рычал Игумнов, подобрал палку и начал хлестать их по задницам. Предатели завопили от боли, подпрыгнули, побежали…

Они свалились в полном изнеможении на крохотной полянке, окруженной лохматыми красивыми грабами. Стащили с себя железо, отдышались. Предатели скули ли в траве, исступленно молили о снисхождении. Зорин не спускал с них дула «вальтера».

— Послушай, Зорин, давай договоримся… — канючил Казаченко, — ну на хрен мы тебе сдались, скажи… Отпусти — и мы уйдем… Не бери грех на душу, Зорин…

— Мы не предатели, поверь, Зорин… — стонал Бязликов. — Бес попутал, помутнение обуяло… Ну, ведь со всеми бывает… Выдайте нам оружие — мы воевать будем, Родину защищать до последней капли…

— Дозащищались уже с такими, — проворчал Игумнов. — Три года кашу расхлебываем — и хлебать не расхлебать. Ладно, заткнитесь, твари, дайте отдохнуть. Вон ваш суд идет, слышите? — самый справедливый и скорый на расправу суд в мире…

Тяжелая поступь «судебного исполнителя» была уже слышна. Трещали ветки, и на поляну, отчаянно хромая, выволокся капитан Чулымов, измазанный в паутине. Здоровый глаз диковато поблескивал, правая штанина почернела от крови, каждое движение доставляло немыслимые страдания. Он доковылял до лежащих в траве людей, воцарился над ними с перекошенным лицом.