— Тебя пичкают антибиотиками уже больше двух недель, а толку нет, — напирала Окса. — Если бы с первых дней пил собачий жир, все бы уже прошло. Не думай — это не просто жир, а специально приготовленное лекарство. Я достала с огромным трудом. Забудь, из чего это изготовлено. Надо принимать всего одну ложку в день. Дополнительно каждый вечер нужно делать обертывание в простыню с медом. Заодно диагностика — как только утром проснешься в меду, значит, выздоровел. Можешь даже на рентген не ходить. Ну, а гранатовый сок буду настаивать тебе на меде и травах, иначе от жира печень заболит. Это очень приятный напиток. Мед я привезла не простой, а горный. Такого в Москве не найти. Его тебе Абдулло Рахимович передал…

В другое время Родик даже не стал бы слушать Оксу с ее нетрадиционными методами, но сейчас, вспомнив разговор с врачом, решил попробовать. Позволить себе отказаться от поездки в Венесуэлу из-за болезни он не мог. Предложи ему, как Фаусту, продать душу за излечение, и на это, вероятно, согласился бы. А тут всего лишь требовалось преодолеть омерзение и подойти к вопросу съедения собаки прагматично, как у Марка Твена в рассказе «Людоедство в поезде».

— Ладно, Окса, — заключил он, — уговорила. Даже по две ложки жира готов пить. Только секс мы исключать не станем. Дай поцелую тебя.

— Лежи спокойно, — улыбнувшись и нежно гладя Родика, прошептала она…

Ани складывались в недели, недели по системе «без четверга не будет пятницы» — в месяцы. В целом все шло своим чередом.

Как и ожидал Родик, вышло новое постановление по валютному регулированию, потребовавшее переделать почти все документы. В Таджикистане пришлось получать бумаги из Совета министров. Закупка и упаковка изделий продвигалась полным ходом, занимая почти все время двоих принятых на работу сотрудников — бывших офицеров, знакомых Родику еще по институту. Юра метался между производством, выставочным объединением, которое все же оказалось единственной государственной организацией, способной организовать поездку, и таможней. Окса неустанно печатала документы, переводила деньги из таджикского Агропромбанка в московский Промстройбанк и оттуда — на расчетный счет объединения, носилась по Москве со счетами и платежками.

Из Челябинска-70 приехал Коля. Он привез различные камнерезные изделия, в основном шкатулки из яшмы, чароита, радонита и змеевика. Оказалось, что из Москвы он собрался слетать на выходные в Душанбе, к Зульфие. Коля попросил у Родика ключи от квартиры, но тот отказал, сославшись на то, что там работают как в офисе его сотрудники. На самом же деле ему просто не хотелось пускать Николая в свой дом. Для смягчения ситуации он позвонил Сергею Викторовичу и попросил заказать номер в гостинице и встретить Колю в аэропорту.

— Слушай, сделай мне одолжение, — прощаясь, попросил Родик. — Будешь у себя в городе, купи для жены шубу. Здесь в Москве что-то приличное достать невозможно, а у вас орсовское снабжение еще работает. В случае чего подойди в горисполком, передай от меня привет — знаешь кому, и она даст талон. В конверте три тысячи и все размеры. Только постарайся, чтобы шуба до Нового года ко мне попала.

— Ладно, постараюсь, — пообещал Коля. — Купить-то куплю, а вот как переслать в Москву… Хотя, Вовка на Новый год к матери собирался. Буду звонить…

Родик интенсивно лечился по системе Оксы и координировал всю работу, почти не выпуская из рук телефонную трубку. Столовая в его квартире стала напоминать запасник музея прикладного искусства. Примитивные оловянные солдатики и стеклянные бусы, взятые как дополнение экспозиции, лежали вперемешку с высокохудожественными образцами палехских и федоскинских мастеров. Разнообразие посуды поражало даже Родика. Деревянные, с неповторимым багряно-золотистым рисунком хохломские ложки, чаши, миски, ендовы, чарки соседствовали с благородной бело-синей гжелью и тонким фарфором Ломоносовского, Дулевского и Вербилковского заводов. Целый угол был завален жостовскими подносами, яркий и богатый декор которых сливался с палитрой лежащих рядом павлово-посадских шалей. Отдельное место занимали игрушки: от привычных матрешек и дымковских глиняных скульптурок до самоварчиков и крошечных балалаек. И, конечно, масса камнерезных и ювелирных изделий.

Вечерами они с дочкой перекладывали все это богатство, стараясь освободить побольше места. Рассматривали орнаменты, пытаясь воссоздавать на бумаге замысловатые рисунки. Родик рассказывал Наташе историю русских народных промыслов. Сам учился и обучал дочку тонкостям оценки качества изделий, особенностям технологических процессов. Занятие это было настолько увлекательным, что Наташа даже захотела профессионально заняться хохломской росписью, чему Родик особенно радовался.

В основной своей массе привезенные вещи были изготовлены не на знаменитых предприятиях, а частниками. В связи с этим предметы стоили буквально копейки. Однако это никак не отражалось на их качестве — выполнялись они строго в соответствии с принятыми технологиями, а некоторые из них могли украсить экспозицию любого музея, поскольку обладали бесспорной художественной ценностью. Ведь их авторами были зачастую талантливые художники, имеющие всесоюзную известность. Происхождение изделий никого не интересовало, а экономия была огромная. Кроме того, снижался риск возникновения проблем на таможне — вывозить предметы планировалось под своим товарным знаком, выдавая их за продукт собственного производства. Такой же фокус с заводскими изделиями не просто обошелся бы дорого, а мог бы обернуться уголовной статьей за изготовление подделок. Однако придумать и зарегистрировать товарный знак оказалось сложно. Несколько десятков попыток, предпринятых лично Родиком, потерпели крах — предлагаемые им знаки уже существовали. Наконец, ему удалось зарегистрировать в Государственном комитете СССР по делам изобретений и открытий товарное слово «Алинф» для обозначения товаров в требуемых девятнадцатом и двадцать первом классах. Теперь изделия, готовящиеся к выставке, маркировались этим словом.

Самочувствие Родика с каждым днем улучшалось. Для ускорения выздоровления дважды в день он пил растопленный собачий жир, а вечером его заворачивали в простыню, обильно смазанную медом. Удивительно, но утром ни на теле, ни на простыне следов меда не оставалось. Организм всасывал все без остатка. Как и обещала Окса, однажды мед остался на теле и пришлось впервые с начала болезни принять душ. Вызванный врач смог услышать лишь жесткое дыхание в одном легком, а рентген подтвердил практически полное выздоровление. Однако на улицу Родик старался не выходить, боясь рецидивов. Окса каждый день появлялась у него, чувствуя себя почти как дома. Жена и дочь к ее присутствию привыкли и внешне никаких эмоций не проявляли. Несмотря на это, Родик потребовал, чтобы она уехала в Душанбе. Окса противилась. Однако Родик, считая приближающийся Новый год домашним праздником, достал через «Мострансагентство» дефицитный билет на самолет и, чтобы сгладить ситуацию, рискуя своим здоровьем, сам отвез Оксу в Домодедово. Расставание вышло неприятным. Окса то ли от нахлынувших чувств, то ли по другим причинам всплакнула. Родик же, не выносивший женских слез, внутренне взбесился. Еще немного — и произошла бы ссора, но Окса интуитивно поняла это и, виновато прижавшись к Родику, что-то нежно зашептала. Злость прошла, уступив место чему-то доброму и жалостливому, а комплект из уваровита довершил примирение. Окса, получив этот подарок, куда-то убежала, а через несколько минут вернулась без слез на лице и с новыми сережками в ушах и кольцом на руке. Браслет оказался ей велик, и Родик забрал его, пообещав к следующему ее приезду переделать так, что он не только будет ей впору, но и станет еще красивее.