Она в ответ только рассмеялась своим удивительным серебристым смехом.

– На диплом мне, – вздыхает, – придется, наверное, ходить, переваливаясь, как уточке.

И – снова смеется.

– Не понял, – говорю. – Почему это переваливаясь?

Она уже просто заливается.

А я постепенно фигею, потому что ну ничегошеньки не понимаю.

А когда я чего-то не понимаю – я этого боюсь.

Жизнь научила к некоторым вещам с настороженностью относиться.

Нда-с…

– А что тут непонятного? – удивляется. – У меня задержка. Уже две недели. Мы хорошо с тобой любили друг друга в Таиланде, русский. Очень хорошо. А я не предохранялась. И теперь у нас с тобой будет ребенок, Дан. Я только еще не знаю, мальчик или девочка.

Я, врать не буду, чуть с ума не сошел.

Ничего себе думаю, нечаянная радость.

Нет, это, конечно, – здорово.

Вот только – несколько неожиданно.

И – непривычно, что ли.

Жил себе, понимаешь, жил.

И тут – бах!

– Ты что, не рад? – настораживается.

Я – икаю.

– Рад, – говорю осторожно, – конечно. Просто – еще не переварил…

– Ну, так переваривай, – хохочет.

Потом вздыхает.

И продолжает – уже очень серьезно:

– Для меня, если честно, это тоже было немного неожиданно и не вовремя; но поскольку я – католичка, я не буду убивать ребенка, даже если он неожиданный.

Молчим.

Оба.

Но недолго.

Секунд эдак десять.

– Если б ты со мной решила посоветоваться, – отвечаю, чуть помедлив, – я тебе, поверь, сказал бы то же самое. Хоть и не католик. И даже, наверное, не православный. Так, агностик.

– Я, если честно, немного боялась, что ты скажешь.

– Дура! – смеюсь.

– Сам дурак! – делано обижается.

Вот и поговорили.

Нормальная хрень, думаю.

Ага.

Придется с оформлением документов для моей девочки ускоряться.

Для начала позвонить Али, попросить, чтобы его МИДовские знакомые помогли с получением вида на жительство этой вполне лояльной нашей стране гражданке Чешской Республики.

В качестве, так сказать, первого шага к возможному получению российского гражданства.

Вот ведь, мать…

…Подошел к зеркалу, зачем-то потрогал себя сначала за нос, потом за подбородок.

Пощупал щетину на щеках…

…Ну, здравствуй, что ли, папаша, вздыхаю про себя.

Молодой, мать твою так.

И даже, возможно, – эдак.

Неопытный.

Просто – офигеть можно, как оно все бывает, оказывается…

…Надо будет, кстати, родителям сообщить, хоть я с ними уже год как не разговариваю.

С того самого момента, как отец решил квартиру, в которой я жил, продать. Ему, видишь ли, деньги в Испании срочно понадобились.

Виллу знакомые в более престижном районе предложили.

В Марбелье.

Пришлось мне бегать по друзьям, занимать.

Мажору спасибо – помог ипотеку оформить в своем банке.

А папаша еще и цену задрал такую, что я еще долго, похоже, долги раздавать буду.

Ничего личного, только бизнес.

Он бы и еще выше, наверное, поднял, да я пригрозил, что не дам продать квартиру.

Я же в ней прописан, в конце-то концов.

И на улицу меня выкинуть у него по давно забытому им жилищному законодательству хрен получится.

Он еще и обижался потом.

Как ты, типа, с отцом разговариваешь.

И на улицу тебя, типа, никто не выгоняет, можешь переезжать к нам, в Испанию.

Работать, как и положено сыну, в отцовском бизнесе.

А если сам выбрал жизнь в этой сраной, холодной, не демократической и не приспособленной для цивилизованного человека России, то и живи там как хочешь.

Тьфу.

Противно.

Как был папаша, несмотря на все свои миллионы долларов, «совком», – так им и остался.

Без роду, без племени.

Раньше ему все это походы на байдарках да песни под гитару с такими же, как он, заменяли.

И осознание себя, любимого, «интеллектуальной элитой страны».

А теперь – исключительно дензнаки, количеством которых на счетах один человек, по его мнению, и отличается от другого.

Исключительно.

На хрен, простите, таких родственничков…

…Но сообщить – все равно надо, думаю.

Хотя бы маме.

И сестренке.

Как она там сейчас, интересно?

Русский язык-то хотя бы помнит?

Ну, да ладно.

Не о том тебе, Данил, сейчас думать надо.

Ой, не о том…