Наклонившись над продолжавшим находиться в отключке Стылым, журналист нажал пару нужных точек на шее приятеля. Тот открыл глаза и, сев, стал удивлённо оглядываться по сторонам.

Завидев, как вышибалы пакуют и выносят бесчувственные тела «грешников», сталкер поинтересовался:

— Кажется, я пропустил что-то весьма и весьма интересное?

Парочка победителей встретила его реплику дружным жизнерадостным хохотом.

— Требую пр-родолжения банкета! — восторженно заорал Стылый, доставая из заветной коробки очередную бутылку «Хеннесси».

— Нет уж, — покачал головой Степан, пытаясь не встречаться взглядом с застывшей на сцене с прижатыми к груди руками Татьяной. — На сегодня с меня хватит. Есть у нас ещё дома дела…

Отец Иоанн оглянулся на данспол и понимающе кивнул.

— А мы ещё посидим, — сколупнул коньячную пробку. — Время-то совсем детское…

Едва дождавшись, пока неугомонная Нюшка наконец утихомирилась и заснула в детской, молодые люди, точно голодные, накинулись друг на друга.

Это, конечно, фигурально. На самом деле Татьяна, сыпля вопросами и слушая несвязные Степановы ответы, для начала решила заняться врачеванием. Деловито раздела парня до плавок и приступила к нему с пучком ватных палочек, грозясь разрисовать Чадова под «индейца».

Тёплые ласковые пальцы пробежались по его спине, плечам и груди. Заметив, что Степан морщится, девушка заволновалась.

— Где, где болит?

— Да ничего у меня не болит, — заверил её Плясун. — Здоров, как племенной бык!

Но его слова пропали втуне. Татьяна, смешно дуя на каждую прижигаемую антисептиком ссадину, попутно успокаивала журналиста, будто маленького:

— Потерпи, потерпи немного, Стёп. Смотри, это совсем не больно. Ведь правда же?

— Угу, — мрачно подтверждал молодой человек.

Он и в самом деле не испытывал боли.

Намётанным взглядом определил, что все царапины на его теле пустячные. Следовательно, не стоили внимания. Но не говорить же об этом милому созданию, так заботливо хлопочущему над его «ранами», словно Степану угрожала газовая гангрена.

Потом они пили шампанское, привезённое Чадовым из Киева специально для Татьяны. Девушка обожала этот напиток, не пользующийся в Зоне спросом, а потому и не завозимый сюда негоциантами.

Затем…

Признаться, Татьяна его удивила.

Забыл, сколько в этом маленьком теле скрытой страсти. Как будто копилась там не одну сотню лет и вдруг вырвалась наружу мощным ядерным взрывом.

Девушка, сперва взявшая инициативу в свои руки, умудрялась быть одновременно дикой и необузданной, словно тигрица, и ласковой и нежной, будто домашняя кошечка. Вероятно, не забывала, что рядом находится «раненый».

Но это только поначалу, пока Чадову не надоела роль хрупкой фарфоровой вазы, с которой бережно сдувают мельчайшие пылинки. Он живо убедил подругу, что «антиквариат» — это не о нём сказано.

Несколько движений шиваната (из разряда тех, которым сэнсей начинал обучать мальчишек, когда им переваливало за шестнадцать), и об осторожности было забыто. К «старым» царапинам на его груди и спине добавились свежие.

Когда они наконец насытились друг другом, девушка удивила его ещё раз. На этот раз неприятно. Оказывается, с тех пор, как они не виделись, Татьяна закурила.

Сам Степан табаком не баловался. Попробовал как-то в детстве, ещё в четвёртом классе. Не понравилось. А потом начались тренировки, и зелье стало вовсе под запретом. Это притом, что сам сэнсей Голдин дымил как паровоз. Но, как известно, что позволено Юпитеру, не позволено быку.

— Не одобряешь? — заметила она его недовольство. — Понятно. А что прикажешь делать, когда нервы сдают, и хочется волком выть от тоски и одиночества?

— Всё так плохо? — заглянул ей в глаза Чадов.

— А ты думал! Сидеть сиднем в этой жопе и всё время ждать, как дура. Чего? Кого? Зачем?…

И вдруг громко разрыдалась.

— Тише, тише! — гладил её по спине журналист, пробегая ловкими пальцами по нервным окончаниям.

Всхлипы становились всё слабее и слабее, пока наконец не перешли в мерное посапывание.

Чадов ещё некоторое время лежал без сна, обдумывая сложившуюся ситуацию, однако потом и его таки сморило.

Разбудил Степана вой сирены.