Он молча хрустел своими сырными штучками.

— Так вы хотите предоставить мне описание работы? — спросила я и снова его рассмешила. — И кстати, где я буду жить?

Оказалось, что он — осмелюсь заявить, «как настоящий мужчина» — и не подумал о том, где будет жить его личный помощник.

— Полагаю, ты будешь жить со мной, — проговорил он в конце концов.

Я бросила на него взгляд, который выражал все, что я думала об этой идее.

Он попробовал отомстить мне: оглядел меня с ног до головы и, вероятно, нашел меня недостаточно привлекательной.

— Тебе не о чем беспокоиться, — заявил он.

Уверена, он хотел меня осадить, но я только расхохоталась. Может, он богат и знаменит, но из нас двоих в форме — я!

Он отвернулся и покачал головой, словно хотел сказать, что никогда не встречал таких, как я, потом скомкал пакетик из-под сырной отравы и заметил, что дом достаточно большой, чтобы мы не сталкивались на каждом углу.

— Я не делаю домашнюю работу, — заявила я. — Я не готовлю и не убираюсь. Я не стираю и не глажу. — Я хотела добавить, что не глажу рубашки, даже если по ним проехался трактор, но решила не перегибать палку.

Он пожал плечами:

— Если там есть неподалеку пиццерия или закусочная, я этим обойдусь. В любом случае ты выглядишь малоежкой.

— Гм, — ответила я, давая понять, что мои пристрастия в еде не его дело.

Мой опыт показывает, что, если ты заговариваешь с мужчиной о еде, он начинает думать, что ты подбиваешь к нему клинья. Мужчины как-то быстро переходят от еды к телу, а от тела к «ты меня хочешь, я же вижу».

— Так что именно мне предстоит расследовать? — поинтересовалась я.

— Понятия не имею, — честно ответил Ньюкомб. — Я никогда этим не занимался. Последние два года я читал истории про привидений и пытался скомпилировать некоторые из них. А ты понимаешь, как трудно добраться до первоисточника, тем более когда тебе никто не помогает.

Я прикусила язык, чтобы не подпустить какую-нибудь шпильку по поводу его нытья.

— Значит, вы хотите побольше разузнать об этой казни камнями? Есть идеи, где это могло произойти?

Он выразительно посмотрел на меня.

— Правильно. Ваш первоисточник — это я. Но я правда не знаю, где это случилось — и случилось ли вообще.

— Судя по реакции библиотекарши, случилось.

— Может, она устала от подобных расспросов. Вдруг это как с Амитивиллем [5] — местных достали любопытные туристы, снующие вокруг того дома. Или, скажем, она испугалась, что в ее прелестный, затерянный в горах городок хлынут люди со свастиками на лбу и станут разыскивать дьявола...

— Гм, — ответил он так же, как я ему.

Он откинулся на сиденье, и его длинные ноги словно утонули где-то в области мотора.

— Когда останется четверть бака, съезжай на обочину — я сяду за руль, — сказал он и закрыл глаза.

Я долго ехала в тишине, и мне это нравилось. Я подумала о Керке, о том, что он со мной сотворил, и меня посетила мысль, что, возможно, однажды я нарушу обет молчания и спрошу у Ньюкомба, можно ли как-то вернуть деньги, которые украл у меня Керк. Но по большей части я размышляла о том, как расследовать историю, о которой никто не хочет говорить.

Передо мной стелилась широкой лентой серая полоса автострады, и я старательно перебирала в памяти все, что мама рассказывала мне о «казни». Большая часть ранних воспоминаний представляла собой смутное, расплывчатое пятно, но, сосредоточившись, я ясно вспоминала два эпизода, которые изменили всю мою жизнь: как мама, читавшая мне перед сном Библию, сказала, что люди, полюбившие дьявола, должны умереть, и как отец увез меня из дома потому, что она мне это сказала.

Я всю жизнь спрашивала себя: а если бы я держала язык за зубами и отец не узнал бы, что мама сказала мне такое? Но теперь, будучи взрослой, я прекрасно понимала, что ни мой длинный язык, ни мамин рассказ не могли разлучить родителей. Они, должно быть, крепко не любили друг друга.

Я бросила взгляд на спидометр и, поняв, что еду слишком быстро, сбавила скорость.

Пока Ньюкомб дремал, я старалась припомнить ту ужасную ночь, когда папа забрал меня из дома и увез. При его жизни я не позволяла себе думать об этом: боялась, что стану очень злиться на него, а я знала, что злость не принесет нам ничего хорошего, — кроме друг друга, у нас никого не было.

В тот вечер, когда я проболталась папе, что мама рассказала мне про дьявола, он выключил свет у меня в комнате и плотно закрыл дверь, не оставив щелочки, как обычно. Но даже если бы меня заперли в банковском сейфе, я все равно слышала бы их с мамой спор от начала до конца. Хоть они и говорили приглушенными голосами, я слышала их так ясно, словно сидела под кухонным столом.