– Угу.

— Слушайте, может, вы перестанете играться с этой штуковиной и посмотрите, где я стою?

Стояла она на верхней площадке винтовой лестницы, на третьем этаже. Над ее головой в потолке зияло огромное круглое окно с витражом.

— Такие лестницы выполняли роль кондиционера, — сказала она. — Горячий воздух поднимается вверх.

— Прямо в комнаты прислуги? — Я опустился на колени, чтобы посмотреть, где газовая трубка входит в стойку перил.

— Жара не давала им бездельничать — все были внизу, и все работали! — крикнула сверху Джеки, а потом понизила голос. — Боже милостивый, детскую переделали в кабинет. Готова поспорить, старую железную дорогу спрятали на чердаке.

Железную дорогу? Я оторвался от дракончика и решил поводить носом наверху.

Джеки встретила меня на площадке второго этажа, и я смиренно обошел с ней четыре спальни, три ванные (каждая — будто из фильма Би-би-си про Англию эпохи короля Эдуарда) и чулан, до такой степени забитый ящиками и коробками, что мы не смогли открыть дверь во всю ширину.

В передней части дома располагались спальни хозяев дома — просторные, с отдельными ванными и маленькой гостиной посередине, которая открывалась прямо на лестницу. Из спальни, которую Джеки хотела так сильно, что я почти слышал стук ее сердца, вела на круглый балкон французская дверь. На балконе стояла изящная мебель белого цвета. Мне не составило труда отдать ей эту комнату.

Как и первый, второй этаж был забит мебелью и полуантикварным мусором. Обои могли у кого угодно вызвать кошмары: цветы на них, казалось, с легкостью проглотили бы человека целиком. В спальне Джеки по стенам вились розы, подробно выписанные, с зазубренными листьями и шипами в полсантиметра длиной. Ужасающе.

Единственная комната, которая мне и в самом деле понравилась, — это моя ванная. На обоях темно-зеленые листья перемежались маленькими апельсинами («Уильям Моррис», — сказала Джеки). Комната была снабжена всей необходимой сантехникой в красно-коричневой гамме, и что удивительно — все работало. Душа не было, но зато ванна...

— В этой ванне уместился бы сам Уильям Тафт [6] , — заметила Джеки.

— Ага. С первой леди. — Я посмотрел на Джеки. Станет ли она на этот раз обвинять меня в том, что я шучу на сексуальную тему? Она рассмеялась, и я обрадовался. Ни одна из моих предыдущих ассистенток не смеялась над моими шутками.

Я уже порядком проголодался и предложил поискать магазин, пока еще не слишком поздно. Джеки бросила исполненный тоски взгляд наверх: ей хотелось обшарить комнаты на верхнем этаже. Какая-то часть меня сказала, что надо велеть ей остаться дома и поехать в магазин одному, но мне не хотелось этого делать.

По правде говоря, я получил удовольствие от долгой совместной поездки. Я порадовался тому, что она не из тех женщин, которые трещат без умолку. И она, кажется, уже что-то знает обо мне: на заправке она инстинктивно купила мои любимые снеки.

Выбравшись из дома на улицу, я испытал только облегчение. Через час-другой совсем стемнеет, надо поторапливаться, подумал я. Но Джеки, не дойдя до машины трех футов, вдруг поплыла в другую сторону — к разбитой купальне для птиц. Я догнал ее, взял ее под оба локтя, сопроводил в машину и задом выехал с подъездной дорожки. Мы въехали в город с востока, так что я направился на запад, придерживаясь пронумерованной автострады.

Как только мы выехали за город, Джеки вроде бы пришла в себя.

— Я знаю, что вы купили меблированный дом, но...

— Что такое?

— По правде говоря, там кое-чего не хватает.

— Помимо частей крыши, перил и окон?

Джеки отмахнулась от моего саркастичного замечания:

— А вам встречались на кухне кастрюли и сковородки? Может, вам приходилось поднимать покрывала на кроватях? Или пробовать на мягкость подушки?

Ответ на все вопросы был один — нет, так что она доложила обстановку. В плане пригодности для жизни дом вполне можно было считать пустым. В гостиной стояли, может, шестьдесят с лишним сувенирных статуй Свободы, но во всем доме не нашлось постельного белья, а подушки я без труда мог вообразить: жесткие, сырые, все в плесени.

Примерно в двадцати милях за городом, на пересечении извилистых горных дорог, стоял торговый центр «Уол-март». Не сказав Джеки ни слова, я свернул на парковку. Должен сказать, эта штучка свое дело знает. Она тут же завладела тележкой, я — другой, и уже через полчаса мы загрузились так, что ее не было видно из-за пакетов и свертков. Мне пришлось взять тележку спереди и подкатить ее к кассе.

— Здорово, что вы богатый, — заявила Джеки, оглядывая гору кухонных принадлежностей (посуда сверкала чистотой), простыней и полотенец.

Поначалу, когда она делала такие замечания, мне хотелось послать ее к черту, но теперь я стал понемногу к ним привыкать. На этот раз я даже улыбнулся:

— Да, это действительно здорово, что я богат. С таким домом... Придется обклеить стены двадцатидолларовыми купюрами, чтобы его продать.

— Продать? — У Джеки сделалось лицо, как у ребенка, которому только что сказали, что его любимого кролика подадут на ужин. — Разве можно продать такой дом?

— Сомневаюсь, что это мне удастся. Возможно, я до самой смерти останусь его собственником.