— И как он?

— Жар у него был. Всю ночь бредил. А сейчас вроде получше уже. Уснул.

— Понятно, — Леший кивнул. — Тогда беспокоить его не будем.

— А рука как? Удалось сохранить? — я вспомнил о том, что Леший назвал Блюмера безруким и санитарка сразу же поняла о ком идет речь.

— Рука цела. Кисть только потерял. Хорошо, что ему первую помощь сразу оказали, антибиотики применили, а то бы не миновать заражения. Гангрена могла начаться.

— Это Блюмер ему должен спасибо сказать, — я ткнул пальцем в своего приятеля.

На этот раз девчонка посмотрела на Загребельного уважительно, почти восхищенно. Тот слегка покраснел и пробубнил:

— Получилось как-то так… Сообразил вовремя.

— А вы правда с упырями сражались? — санитарка переводила взгляд с Загребельного на меня и обратно. — Я их никогда не видела. Страшные наверно?

— Дай бог, чтобы и не увидела, — буркнул я.

— А Сергей как руку потерял? — девушке все было жуть как интересно.

— Люк пытался закрыть, а они его и схватили.

— Ой, смелый какой! — восхищенно воскликнула юная Подольчанка.

— Герой! — подтвердил Леший и многозначительно на меня покосился.

На этом месте наша милая беседа вдруг оборвалась. Одна из выходящих в вестибюль дверей приоткрылась и оттуда высунулась пожилая женщина. Глазами она мигом отыскала нашу собеседницу.

— Татьяна, тебя только за смертью посылать! Ну разве так можно?

— Уже бегу! — девушка поудобней перехватила картонную коробку, которую держала в руках и помчалась на зов.

— Живой, герой наш, — Леший проводил взглядом санитарку по имени Таня.

— Вопрос сколько времени он будет приходить в норму, — в отличие от Загребельного у меня не возникло желания наблюдать за худой задницей этой девчонки.

— А времени у него ровно до нашего отъезда, — когда дверь за санитаркой закрылась, подполковник наконец сосредоточился на серьезном разговоре. — Погрузим в «восьмидесятку» и даже спрашивать не станем. Он нам для дела нужен.

Что ж, я тоже склонялся к чему-то подобному, однако мне все не удавалось сформулировать план так четко и однозначно, как это сделал подполковник ФСБ.

Так как посещать Блюмера сейчас не требовалось, то мы сразу поднялись на второй этаж. Отыскав знакомую палату, я сделал жизнерадостную физиономию и распахнул дверь.

В комнате оказались двое: лежащий на койке Пашка и Нестеров. Милиционер сидел рядом и, судя по всему, что-то пацану рассказывал.

— Привет, болезные! — бодро воскликнул я с порога. — Ну-у-у, вижу вы идете на поправку!

Еще только начиная эту свою бравурную тираду, я уже понял, что раздаю комплименты авансом. Пашка выглядел неважнецки. Болезненная бледность и синие круги под глазами. Рядом с кроватью стояла утка и тазик, на дне которого плавала жидкая белая кашица. Похоже мальчишку только что вырвало.

— Дядя Максим, товарищ подполковник! — Пашка слегка улыбнулся.

— Вот, пришли проведать тебя, — я кивнул майору, быстро подошел к кровати парнишки и взял его руку. Слабенькую надо сказать руку, совсем не такую как раньше.

— Как ты тут? — этот вопрос задал уже Леший.

— Лучше уже. Намного лучше.

В то время как Пашка произносил эти слова, я глядел на Нестерова. Лицо милиционера оставалось каменным. Хмурый потухший взгляд и ни тени улыбки. Я сразу все понял.

— Андрюха, давай, доставай наши камешки. Да не копайся ты!

Я даже не подумал как вплести этот приказ в общую канву разговора. Требовались действия, немедленные действия. Даже если эти кристаллы и не помогают или помогают очень слабо, я все равно должен был попробовать. Может все это и лженаучный подход, но ничего другого для мальчишки я сделать просто не мог.

Когда рука Лешего извлекла из вещмешка знакомый клетчатый узелок, я схватил его и потихоньку подсунул Пашке под голову, причем не под подушку, а именно под саму голову.

— Давит, — пожаловался пацан.

— Ничего. Потерпи, солдат, — приказал я. — Это помогает. Проверил на собственной шкуре.

— А где Лиза? — Загребельный словно искал того, кто умеет обустроить все так, чтобы мальчишке было удобно.

— Убежала куда-то, — за Пашку ответил Нестеров. — Я думал тебя, Григорич, пошла искать.

— Нет, я Лизу не видел.

Не понятно почему в душе у меня стало зарождаться какое-то нехорошее чувство, смутное беспокойство. И вроде бы ничего особенного не произошло, а вот нет же, что-то наваливалось бетонной глыбой, что-то свербело, как старая заноза.