Так, в толпе, мы шли к заветной цели. Все озирались в поисках новых впечатлений, а я – лотка мороженщика, машинально нащупывая в кармане монеты. Площадь Сан-Марко поразила меня тем, что там было безумное количество народу, безрассудно жарящегося на палящем солнце в ожидании чего-то там. Самое завидное местечко оказалось в тени огромной колонны, которую венчал крылатый лев. Она возвышалась почти в самом центре площади и явно что-то символизировала. Потом я заметила вторую колонну, служащую постаментом для человечка с копьем. Пламенную речь мамы о святых покровителях города я пропустила мимо ушей. Поняла только, что ходить между колоннами плохая примета, здесь в Средневековье совершались казни. Моя собственная казнь уже свершилась, и я несколько раз гордо прошлась между колоннами: завидуй, Средневековье!

Поскольку солнце не прибито к небосклону гвоздями, тень от колонны все время перемещалась. И сидящие в тени люди то и дело вставали, подбирали туристические рюкзаки и тоже меняли местоположение. Они делали это организованно, словно по команде. Потом пришел усатый мужчина в белом, как я догадалась, полицейский, и вообще всех прогнал. Оказалось, что на площади сидеть нельзя, даже в тени. Тогда все эти туристы сгрудились в ней стоя, повесив рюкзаки на поникшие от усталости плечи. Потом пришел гид и увел всех, но их место тут же заняли другие, и все повторилось заново. Сначала они сидели, потом перемещались, а потом пришел полицейский и всех прогнал. Потом несчастные стояли, а затем пришел гид. Я в это время ходила меж колонн и наблюдала. Мама же отлучилась, чтобы занять очередь на колокольню. Средневековые пытки показались мне лаской по сравнению с тем, что ждало меня. Смирившись с неизбежным, я потащилась на колокольню, откуда открывался «чудесный вид на город».

Впрочем, я вскоре поняла, что ошиблась. Не так уж все мрачно. На площади Сан-Марко можно было сидеть, и с комфортом, со стаканом сока, бокалом вина или чашечкой ароматного кофе: прямо на мостовой, у ряда древнемраморных колонн белели вполне современные столики, накрытые накрахмаленными скатертями, и подле них красовались стулья, пожалуйста, садитесь, господа любезные. Почти все они были пустые. Официанты, улыбаясь, слушали, как струнный квартет исполняет «Очи черные». Те несколько стульев, что оказались заняты, облюбовали, как вы думаете, кто? Правильно! Соотечественники!

– Мама, почему тут пусто?

– Здесь чашка кофе стоит пятьдесят евро. Это считается безумно дорого. Хочешь? – тут же предложила она.

– Нет, спасибо.

– Как же здесь красиво! – продолжала восторгаться мать. – О, Венеция! Как я тебя люблю!

Я вам честно скажу: красиво весной в березовой роще, где остро пахнет разбуженной землей и клейкой майской листвой, и в листве высоко-высоко, и в то ж время близко-близко, рукой подать, поют совершенно ошалевшие, словно умирают, соловьи. Но там почему-то нет туристов.

Попробуй я кому-нибудь сказать, что мне не нравится Венеция, а нравится болото в Подмосковье! Засмеют! Камнями закидают! Господи, до чего ж мы дожили! Дурным тоном стало любить родину! Вот и моя мама стенала по венецианской красоте, то и дело щелкая фотоаппаратом.

И таких, как она, здесь было полно. Меж тем сан-марковские птицы, эти перекормленные голуби – просто позеры. Они измучены бесчисленными фотосессиями и до одури ленивы. Когда мама заставила меня кормить их с руки, я затосковала. Пахло пылью и еще чем-то едким, специфичным. «Запах Венеции», вот как это называется. Дворец, конечно, был красив: величественный, но отлакированный миллионами взглядов и засвеченный безумным количеством видео– и фотокамер так, что уже казался ненастоящим. Я его и воспринимала как картинку, которую охотно посмотрела бы в фотоальбоме в прохладе, а не на жаре.

Чтобы добить красотой, мама потащила меня кататься на гондоле. «Как это? Побывать в Венеции и не прокатиться на гондоле!» Это же обязательная программа! Номер на бис! В цепи ассоциаций сразу после «Венеция» стоит «гондола». Попробовала бы я нарушить традицию! Зная, что маму не переубедить, я покорно полезла в длинную узкую лодку. Мы сели на вип-места, поскольку были в гондоле одни, и мама тут же достала видеокамеру, предложив мне фотоаппарат. Марине Мининой во что бы то ни стало хотелось запечатлеть «дочь Ариадну на гондоле» после «дочери Ариадны, кормящей голубей на площади Сан-Марко». Я в это время лениво сделала пару снимков «Марина Минина любуется видами Венеции». Потом я видела их в глянце, у мамы все шло в дело. Надо сказать, она была на редкость фотогенична, даже мое желание поскорее отмазаться от обязанности запечатлеть великий город принесло ей пользу.

Мы медленно плыли по мутной воде, обгоняя апельсиновые корки и пустые пластиковые бутылки, и я наслаждалась тенью. Такие же деревянные сваи, что и в лагуне, поддерживали на плаву умирающий город. А в том, что Венеция умирает, лично у меня не оставалось сомнений. Если я что и чувствовала к ней, так это жалость. Сердце мое разрывалось от боли, оно болело даже сильнее, чем голова. Несчастный город! В такое неромантичное время трудно оставаться сказкой. Люди видят то, что хотят видеть: прошлое этого города, и упорно отказываются замечать настоящее. Огромные рекламные щиты на многовековых стенах, неоправданно высокие цены в ресторанах и кафе и китайские поделки из «муранского» стекла. Похоже, скоро и на земном шаре, где-нибудь на полюсе, будет стоять клеймо «Made in China».

Все приезжают в прошлое. В век, когда чувства были сильными, мужчины настоящими, а женщины женщинами. Одни едут, чтобы скрепить узами романтических воспоминаний только что заключенный брак, другие, чтобы реставрировать многолетний, обветшавший, третьи – завязать знакомство в надежде, что в необычном месте их ждет необычная судьба. Не как у всех, а с налетом сказки. С налетом Венеции, города на воде. Все хотят чего-то необычного. И если не находят, то убеждают себя в том, что нашли.

Гондольер что-то напевал, поскольку не знал ни слова по-русски и ему было откровенно с нами скучно. Мама делала вид, что наслаждается видами. Она то и дело тыкала пальцем: