— С удовольствием еще поболтала бы с тобой, — говорю я девице, когда ко мне подходит крепыш в клетчатой рубашке с профессионально широкой улыбкой на лице.

— Вряд ли получится. Наши едут на экскурсию, а я — домой. — Девица посылает Ленивцу воздушный поцелуй: — Пока, красавчик!

Крепыш-администратор ведет меня в прохладный бывший фермерский дом. Тот, кто его обставлял, обладает несомненным художественным вкусом, а может, сидит на галлюциногенах. Деревянный пол закрыт ярким оранжево-красно-синим ковром. Со стены над стойкой, такой же, как в дорогом отеле, улыбаются мультяшные цветочки.

Перед стойкой стоят два кремово-золотистых чемодана с логотипом «Луи Витон». Рядом на диване развалился мальчишка; он преувеличенно громко вздыхает и нетерпеливо качает ногой.

— Сейчас я тобой займусь, — говорит мой гид, оборачиваясь к мальчишке. Он ведет меня по коридору к кабинету с табличкой «Доктор Вероника Ауэрбах — исполнительный директор». Под ней другая: «Пожалуйста, стучите».

Не постучав, мой сопровождающий распахивает дверь, и я вижу доктора Веронику Ауэрбах, которая сидит на подоконнике в эркере, откуда открывается вид на сад, и читает журнал.

— Ах, как замечательно! — Она надевает туфли, встает и направляется ко мне.

Вижу обложку журнала, который она читает: «Психическое здоровье и наркотические вещества». Оглядываю стеллаж, встроенный в нишу под подоконником; на полках в основном труды с такими же учеными названиями. Еще в кабинете стоит тяжелый деревянный письменный стол, заваленный бумагами и папками; в центре хаоса, словно око урагана, притулился серебристый ноутбук. Над столом картина: горящая зулусская хижина, рядом из земли торчит огромный корень, похожий на фаллос. В хижине в мучениях корчатся человеческие фигуры.

— Нелегкое чтение, — замечаю я, когда доктор пожимает мне руку. Хватка у нее как у профессиональной гольфистки: расслабленная, но внимательная.

— Домашняя работа, — отвечает Вероника Ауэрбах, с готовностью улыбаясь.

От улыбки разбегаются лучики вокруг глаз. Она низенькая, даже на каблуках роста в ней метра полтора, одета в черный брючный костюм. Глаза доктора светятся любопытством. Сразу понимаю: ей нравится совать нос в чужие дела. Голова у нее пятнистая: в рыжевато-каштановых волосах мелькают седые пряди. Мне отчего-то сразу кажется, что доктор любит живопись. Наверное, все дело в ее зеленовато-голубых туфлях «Мэри Джейн» с игривыми лилово-красными цветами на ремешках.

— Я Вероника, как вы, наверное, уже догадались. Спасибо, что приехали. — Как будто я оказываю ей любезность.

— Спасибо, что согласились меня принять, хотя я не дала вам много времени на подготовку…

— Мне понравился ваш заголовок: «Сафари-реабилитация». Очень броско и вместе с тем гламурно.

— Главное — зацепить читателей.

— Мандла Ланга, — говорит она, видя, что я не свожу взгляда с горящей хижины. — Все его ранние работы так или иначе связаны с ритуалом обрезания, инициацией, переходом в другое состояние… Все его картины исподволь намекают на то, как трудно быть мужчиной… Тем более — изуродованным.

— Ваши клиенты общаются между собой?

— Мы предпочитаем называть их пациентами. Да, некоторые общаются. Пойдемте, я устрою вам экскурсию. — Она оживлена и полна воодушевления.

— Где-то от пятнадцати до двадцати процентов наших пациентов — иностранцы, — рассказывает Вероника. Я делаю пометки в блокноте, как настоящая, а не бывшая, журналистка. — Много приезжих из Великобритании. Наверное, их родственники связывают с нашей страной свою последнюю надежду. Помните, как раньше: «Посылайте смутьянов в колонии»? Кроме того, у нас много пациентов из Нигерии, Анголы, Зимбабве. Например, Найсенья, молодая женщина, с которой вы беседовали на улице, — уроженка Кении. В основном к нам стремятся попасть из-за дешевизны. Трехмесячный курс у нас обходится в такую же сумму, как неделя в реабилитационном центре в Великобритании, вроде «Аббатства».

Вероника открывает дверь в просторный зал; стулья расставлены в нем свободным полукругом лицом к огромному открытому очагу. Над каминной полкой — плексигласовый абажур, разрисованный наивными сценками: надменный дьявол-джентльмен курит трубку, сидя в кресле-качалке. На противоположной стене — идиллический козел с цепью на шее. Козел стоит, мечтательно склонив голову.

— А вы, значит, между дьяволом и козлом? — шучу я.

Вероника, похоже, не обижается.

— Это просто художество, мисс Декабрь. Мы здесь не только картинами лечим. Самая главная наша цель — сломать неправильные поведенческие установки, о которые наши пациенты все время спотыкаются…

— Вы отправляете их грехи подыхать в пустыню?

— Да, — кивает доктор, — такова одна из версий происхождения… ваших животных.

— Мне эта версия никогда не нравилась. Я люблю другую, где речь идет о токсической реинкарнации.

— Не думаю, что я с ней знакома.

— Сейчас это очень модно. Глобальное потепление, загрязнение окружающей среды, токсины, пластмассы и так далее отравляют окружающую среду и разрушают область духовности, ауру или как угодно… Индуисты считают: если вы получаете какую-то тяжелую травму, часть вашего духа откалывается и вселяется в животное, в виде которого вы потом возродитесь, то есть реинкарнируете.