Колесница медленно катила по площади к дворцу. Констанций хранил молчание, я не решался с ним заговорить. Мне не давало покоя то, что в колеснице не было подставки, и я возвышался над ним - еще один дурной знак. Я ехал и твердил про себя строчку из Илиады: "Очи смежила багровая смерть и могучая участь". Во дворце мы с Констанцием, не проронив ни слова, разошлись в разные стороны. Моя следующая встреча с императором произошла через несколько дней.

Став цезарем, я прежде всего послал за Оривасием. Он был в Афинах, куда приехал через неделю после моего отъезда. Кроме того, я пригласил к себе Максима и Приска. Дожидаясь их, я продолжал заниматься военным делом и старался как можно тщательнее изучить систему административного управления Галлии.

В это время я не виделся ни с кем из членов императорской фамилии, не исключая и моей нареченной супруги. Тем не менее день нашего венчания был назначен, и мне принесли для ознакомления необходимые бумаги. Среди них, в частности, был подробный план часовни, на котором были четко обозначены все мои передвижения во время обряда бракосочетания.

При дворе у меня не было ни одного близкого человека, если не считать евнуха-армянина Евферия, который еще в Константинополе обучал меня придворному этикету. Каждый вечер мы с ним подолгу засиживались за государственными бумагами; Евферий добросовестно выполнял порученную ему задачу - приобщить меня к искусству управления государством.

Накануне свадьбы Евферий принес неожиданное известие: мне предстоит отбыть в Галлию в начале декабря.

– В какой город?

– Во Вьен. Там ты проведешь зиму, а весной начнешь кампанию против германцев.
– Он пристально посмотрел мне в глаза.
– Скоро ты возглавишь армию. Тебе это не кажется странным?

– Странным?!
– взорвался я.
– Да это сущее безумие! Евферий встревоженно указал рукой на занавеси. Возле них стояли часовые, а за ними наверняка прятались соглядатаи, надеясь подловить меня на какой-нибудь крамоле. Понизив голос, я продолжал:

– Конечно, странно: я в жизни не видел боя, не командовал ни одним солдатом - об армии и речи нет! И все-таки…

– И все-таки?

– И все-таки я не боюсь.
– Я не раскрыл ему своих истинных чувств: на самом деле я предвкушал грядущую кампанию.

– Рад слышать!
– улыбнулся Евферий.
– Дело в том, что меня только что назначили хранителем опочивальни при дворе цезаря Юлиана. Я отправляюсь с тобой в Галлию.

Услышав эту радостную весть, я заключил Евферия в объятия, что-то радостно бормоча. Ему пришлось остудить мой пыл:

– Ну-ну, цезарь, где римская сдержанность? Это уже азиатчиной попахивает.

– Что поделаешь, я и в самом деле азиат!
– рассмеялся я, и вдруг Евферий вскочил на ноги. С быстротой, неожиданной для его возраста, он исчез под темной аркой напротив и через мгновение появился, ведя богато одетого смуглого человека.

– Цезарь, - сурово и торжественно произнес Евферий, - позволь представить тебе Павла, начальника тайной полиции. Он желает засвидетельствовать тебе свое почтение.

Такой поворот дела меня нисколько не удивил. Всю жизнь я находился под надзором. То, что теперь его осуществлял лично начальник тайной полиции, напомнило лишь об одном: чем выше я поднимаюсь, тем важнее для Констанция за мною следить.

– Мы всегда рады видеть верных слуг государя, - учтиво сказал я. Павел никак на это не отреагировал. Пламя светильников играло в его зрачках, крючковатый нос делал его похожим на огромную хищную птицу. Поклонившись, он с легким испанским акцентом проговорил:

Я шел в восточное крыло дворца с докладом Руфину, преторианскому префекту.

– В восточное крыло так обычно не ходят, - дружелюбно заметил Евферий.

– А что мне еще сказать?
– Павел развел руками; они походили на лапы хищной птицы, готовой схватить добычу.

– Ты можешь попрощаться с нами, а преторианскому префекту передай, что тебе не удалось подслушать ничего примечательного.

– Я передаю только то, что слышу сам, цезарь, - с поклоном ответил Павел. Это уже была скрытая издевка.

– А если ты тут еще побудешь, - сказал я, - то услышишь, как приближается твоя смерть!
– Похоже, это подействовало, хотя с моей стороны это было чистое бахвальство. У меня не было никакой власти. Одно его слово, и меня могли низложить. Однако я хорошо понимал: если меня назначили цезарем, нужно суметь себя поставить с евнухами и осведомителями. В противном случае их презрение мне обеспечено - и тогда мне несдобровать. Павел удалился.

– Ну что, опять азиатчина?
– насмешливо спросил я Евферия, хотя сердце у меня так и прыгало. Он покачал головой: