— На пляже в Венисе. — Она не отрывала взгляда от своих узких ступней, шевелящихся пальцев. — На одной из тех вечеринок, которые летом бывают каждый день. У него было много травы.

— На снимке вы как брат с сестрой.

— Он был гораздо старше. — Мать перевернулась на живот. — Клаусу было сорок, он рисовал биоморфные абстракции. Тогда это уже устарело. — Она перебирала сухую траву, как короткие волосы. — У него все было устаревшим — идеи, увлечения. Обыкновенная посредственность. Не знаю, что я в нем нашла.

— Все ты знаешь. Хватит вешать лапшу. Мать вздохнула. Я утомляла ее. Ну и что?

— Астрид, это было очень давно. Как минимум несколько жизней назад. Я уже другой человек.

— Врешь. Ты точно такая же.

Минуту она молчала. Раньше я никогда так не разговаривала с ней.

— Какой ты еще ребенок. — Мать боролась с раздражением. Никто больше не заметил бы этого, но я видела, что кожа вокруг ее глаз стала тоньше, нос на миллиметр острее. — Приняла мою карикатуру всерьез.

— Так поправь меня. Что ты в нем нашла?

— Легкость, наверное. У него все было просто. Однозначно, материально. Он легко заводил знакомства, всем говорил «дружище». — Мать слегка улыбнулась, перебирая траву, словно просматривала папку. — Большой, симпатичный, все запросто. И ничего не хотел от меня.

Да, это должно быть правдой. Мужчина, которому было от нее что-то надо, никогда не стал бы привлекательным для матери. Для нее было важно только собственное желание, собственное горение.

— И что потом?

Мать рванула пучок травы, бросила в сторону.

— Мы что, обязательно должны продолжать? Это очень старая кинохроника.

— Я хочу ее посмотреть.

— Он рисовал, а больше торчал или напивался. Ходил на пляж. Тут почти нечего сказать — он был посредственностью. Не то чтобы он шел в никуда, скорее уже пришел.

— А потом ты забеременела. Убийственный взгляд.

— Я не забеременела. Это слово можешь оставить своим полуграмотным подружкам. Я решила, что рожу тебя. Ключевое слово — «решила». — Она распустила волосы, вытащила из них траву. Шелк-сырец в мелкой сетке солнечных пятен. — Чем бы ты ни забивала себе голову на этот счет, случайностью ты не была совершенно точно. Ошибкой — да, может быть, но не случайностью.

«Девичьи ошибки и женские наваждения…»

— Почему именно он?

— Мне же нужен был кто-нибудь, разве нет? Он был красивый, добрый. Мысль о детях не вызывала у него отвращения. Вуаля.

— Ты его любила?

— Я не хочу касаться любви, этого семантического крысиного гнезда. — Мать выпрямила длинные стройные ноги, поднялась, отряхнула платье. Оперлась о дерево, скрестила для устойчивости руки. — У нас был довольно жаркий секс. Из-за этого на многое закрываешь глаза.

На белом стволе рядом с ее головой было нацарапано «Мона 76».

Глядя снизу вверх на эту женщину, мою мать, которую я знала очень близко и при этом не знала совсем, которая всегда жила на грани исчезновения, я думала — нельзя сейчас дать ей уйти.

— Ты трепетала перед ним. Я прочла твой дневник.

— Трепет — не то слово, которое здесь уместно. — Теперь она смотрела на дорогу. — Трепет подразумевает некий духовный аспект. Я предпочла бы другое выражение, с более приземленными коннотациями.

— Потом родилась я.

— Потом родилась ты.

Я представила их вместе: оба светловолосые, он со своей распахнутой улыбкой, наверно, обкуренный до полной невменяемости, она, уютно обернутая полукольцом его крупной руки.

— Он меня любил?

Мать рассмеялась. Ироничные запятые стали постоянной рамкой ее твердых губ.

— Он сам был еще ребенком. Клаус любил тебя, как маленький мальчик любит домашнюю черепаху или железную дорогу. Мог пойти на пляж и часами играть с тобой, катать на волнах. А мог посадить тебя в манеж и отправиться с друзьями пить пиво, хотя должен был в это время смотреть за ребенком. Однажды я пришла домой, а там был пожар. Его краски, кисти, загрунтованные холсты быстро разгорелись, дом почти весь заполыхал в каких-нибудь пять минут. Его не было поблизости. На твоей кроватке уже тлел матрас, чудо, что ты не сгорела заживо. Соседка услышала твой крик. Манеж, огонь… я старалась вспомнить. Точно помню запах красок, грунтовки, он мне всегда нравился. Но запах огня, этот всепроникающий аромат тревоги, всегда был связан у меня только с матерью.

— И нашей пляжной идиллии пришел конец. Я устала от его посредственности, от его вечных извинений. Те небольшие деньги, которые у нас были, зарабатывала я. Он жил за мой счет, у нас больше не было дома. И я сказала ему, что все кончено. Он был готов, можешь не сомневаться, слез по этому поводу пролито не было. Так кончается сага об Ингрид и Клаусе.

Но я думала только о большом добром мужчине, качающем меня на волнах вверх и вниз. Казалось, я почти помню. Щекочущие касания волн, лепет, смех. Запах моря, его глубокий гул.