Я представила, что это мужчина танцует со мной, шепчет на ухо.

— Как — по-другому?

— Все будет уже решено, очерчено, — сказала она. — А сейчас ты такая чуткая, всему открытая. Можешь пойти по любой дороге.

Мы танцевали медленными кругами, она учила меня, как переступать в такт, как выписывать бедрами знак бесконечности,

Сентябрьские ветры начинали свою огневую страду на сухих холмах Алтадины, Малибу, Сан-Фернандо, съедая чапараль и окрестные дома. Запах дыма всегда напоминал мне мать, сидящую на крыше под коварной луной. Как она была прекрасна, как совершенна в своем безумии. Это мой второй сезон пожаров вдали от нее. Пора олеандра. Я прочитала, что евреи празднуют в это время Новый год, и решила тоже отсчитывать время с этих огненных дней.

По ночам в город спускались койоты, их гнала жажда. Я видела, как они бродят прямо посередине Ван-Найс-бульвара. Бассейн был полон дыма и ветра, как серое облако. Пепел проникал даже в мои сны, я была Пепельная девочка, рожденная, чтобы сгореть и жить в обугленном мире.

В самый разгар пожаров, при ста пяти градусах в тени, я пошла в школу. Мир вокруг горел, а я училась в десятом классе Бирмингемской. Парни посылали мне в коридорах воздушные поцелуи, махали купюрами. Слышали, что я оказываю услуги. Но я едва замечала их, они были лишь очертаниями в дыму, застилавшем все вокруг. Конрад, пухлый парень из парка, был в моем классе. Он совал мне тайком пакетики с травой, но пососать уже не просил. Пламя моих волос пугало его, он понимал, что я могу сжечь его губами. Мне нравилось это ощущение. Точь-в-точь как моя мать в пору олеандра. «Если сейчас кто-то из любовников убьет друг друга, всё свалят на ветер».

Я послала матери несколько рисунков с Оливией — как она варит гамбо [35] , помешивая ложкой в огромной кастрюле, танцует — розовые ладони и ступни, на голове белый шарф в стиле Грейс Келли, оттеняющий ее кожу.

В октябре листья начали краснеть и падать. Появились сине-черные сливы, факелы кленов и камедных деревьев. Я шла из школы, думая, как расскажу Оливии об одном учителе, заявившем, что хочет поговорить со мной после занятий о «домашних проблемах». Представляла, как она расхохочется, когда я изображу его вытаращенные глаза. Надо спросить, к какому типу мужчин он относится, думала я, и вдруг увидела. Ветер перестал дуть в мои паруса, они беспомощно повисли посреди океана. Машина Оливии стояла под тентом.

Я же только вчера ее видела, и она ничего не сказала об отъезде. Как она могла уехать и ничего мне не сказать? Может быть, что-то случилось, подумала я, но она могла бы оставить мне записку. Я ждала два дня, три, но листья все так же падали у нее во дворе и ложились на тент, похожий теперь на японскую ширму.

Сидя в своей комнате, угрюмая и обкуренная, я рисовала шторы. Их полоски были теперь единственным, что меня интересовало, имело смысл. Матери я не стала писать, ее злорадство было бы невыносимым. Они прислала мне письмо, где рассказывала, что стала переписываться с профессором античной литературы, в подписи которого целых три инициала. Он присылал ей собственные переводы непристойных сцен из Овидия и Аристофана. Ей нравился контраст этих переводов с грязными записками «Человека Дэна». Кроме того, она вела оживленную переписку с редактором маленького издательства в Северной Каролине, и Ханой Груен, известной феминисткой из Кельна, прослышавшей откуда-то о ее положении. Еще мать писала о своей новой соседке по камере, радовалась, что избавилась наконец от бывшей. Бывшую отправили в спец-блок, — она бормотала что-то о колдовстве. Конечно, в письме не было ни строчки, относящейся ко мне, кроме пассажа о зубах.

По крайней мере, так она хотя бы не исчезнет, думала я, укладывая письмо обратно в конверт. Но мы все равно не могли увидеться. Нужно было возвращение Оливии, чтобы утолить голод моего одиночества.

Луну окружало водянистое кольцо — вороний глаз в мутной дымке неба. Это было первого ноября. Я не стала никому говорить, что сегодня у меня день рождения. Праздновать его без Оливии было еще хуже, чем совсем забыть о нем. Мне хотелось нарисовать Икара, как он падает в море — видны только его ноги, а неподалеку земледелец с волом — пашут поле, как ни в чем не бывало.

Сидя за столиком на заднем дворе, я терлась щекой о кашемировое плечо. Спереди на свитере уже была маленькая дырочка. Ссыпав пепел от косяка в пустую пивную банку, я выкинула ее за забор. Послышался собачий лай. Хорошо бы она была здесь. Приехал бы мужчина на «БМВ», он часто приезжал в это время. Она поставила бы Оливера Нельсона, разожгла бы огонь в камине, и они танцевали бы медленно и томно, как Оливия танцевала со мной, и шептали бы что-то на ухо друг другу, как она мне шептала. Теперь я умела танцевать, но она оставила меня без музыки.