Так оно и выходило. Белугин благодарил и всегда приговаривал, что разведчику нужно походить на амфибию, то есть быть выносливым, универсальным, плоским, приспосабливаемым, ловким, живучим. Маскироваться так, чтоб ни один враг не нашел. Действовать резко и решительно. Исчезать быстро и внезапно. Держать прочно язык за зубами, а если уж вытаскивать, то так, чтобы прилепить к нему своего противника и сожрать. Ну а в неблагоприятной ситуации впасть в анабиоз, уйти в тину и переждать. В общем, в своих любимицах Белугин со всех сторон видел исключительно положительные стороны и всегда ставил их в пример своим подчиненным и студентам.

Сложно было с ним не согласиться, а при некоторой доле фантазии, глядя на Глеба Арсентьевича внимательно, вы вдруг начинали находить и в его внешности множество схожих с его любимицами черт. То глаза выпучит, то щеки надует, то засмеется каким-то поквакиванием.

Борис примостился между двумя плюшевыми жабами из сказки о Дюймовочке — жабой-мамой и жабой-сыном. Казалось, вот-вот одна из них квакнет и произнесет: «Ну вот, поспали! Теперь можно и поесть!»

— А кто же отвечает за написание этих самых докладов британцам?

Черкасов моргнул и сосредоточился.

— Да сам Смирнов и отвечает. Это его лаборатория и тема его. У него и диссертация докторская по этой же тематике.

Белугин заинтересованно поднял брови.

— А что — диссертация открытая?

— Вообще-то нет. Но он умудрился после семьдесят восьмого года, когда ее секретили, выпустить аж семь учебников и десяток методичек. Я уж не говорю про статьи. Наверное, сотню, а может, и две, а то и все три.

— М-да… плодовитый как лягушка…

— Что?

Белугин слабо улыбнулся.

— Прям как лягушка, говорю. Та несколько тысяч икринок мечет. Ясно, что кто-то да выживет… Ну а лично тебе, Борис, что больше всего не нравится?

Черкасов качнул головой.

— Помимо открытых сведений из своих же учебников он туда, в эти доклады, вставляет и секретные данные. Я же вижу. Показал ему, а он мне начал втирать. Я совсем запутался, Глеб Арсентьевич. Вы уж извините, что я прямо к вам.

Белугин посерьезнел.

— Прекрати! Правильно сделал, что пришел.

Черкасов вздохнул.

— Я знаю, Соломин должен был этим заниматься, да что-то толку ноль!

И тогда Белугин рассмеялся — громко и удовлетворенно.

— Не будь таким торопыгой! Я Юрику только вчера бумаги подписал. Значит, он только сегодня бригаду в первый раз соберет.

Черкасов хлопнул глазами.

— Да-да, — прошелся по кабинету Белугин, — Железный Юрик только-только полномочия получил. Так что ты не робей и смело подписывай Смирнову все, что ни попросит.

Черкасов удивленно открыл рот:

— Все?!

— Чем больше этот Смирнов хапнет, тем крепче на крючок сядет! — жестко улыбнулся Белугин. — Будь уверен, Юра примет их по полной программе.

Первый заместитель Председателя радостно потер ладони и стремительно прошел за рабочий стол.

— Давай-ка еще раз… какие там темы ключевые?

Черкасов сосредоточился, но…

— Ну, ты ж только что их перечислял, — нетерпеливо заерзал Белугин.

— Что я перечислял? — не понял Черкасов.

Глеб Арсентьевич изумленно поднял брови.

— Ты что, Черкасов, ничего не помнишь?

— Чего я не помню? — не понял Борис.

Белугин тревожно оглядел визитера.

— Ты бы сходил к врачу, Боря… и не тяни с этим, не тяни. И пить завязывай.

— Есть, товарищ генерал, — покраснел Черкасов.

Белугин решительно поднялся и подал на прощание руку.

— Ну, удачи тебе! Действуй.

Борис кивнул, пожал протянутую холодную, словно у жабы, руку и вывалился в дверь. Остановился посреди коридора и вдруг осознал, что не помнит, о чем они только что говорили.

В Следственном управлении царил бардак: только что ушел в отставку прежний руководитель, а новый начальник, еще утром бывший подполковником, торопливо прикручивал полученную пару часов назад третью звездочку на погоны. Соломин открыл дверь и, заглянув, постучал — такая вот обратная последовательность была свойственна полковнику. Начальник отложил мундир и слегка покраснел:

— Здравствуй, Юра! — Он встал и протянул руку, и Соломин крепко пожал ее.

Олег Воронин учился на параллельном, следственном, факультете. Встречались они редко, но хорошо знали друг друга по поездке на картошку. От каждого курса на всеобщую битву с урожаем корнеплодов отправляли по двадцать человек, и Соломин с Ворониным попали в число счастливчиков. С тех пор они виделись только на выпускном собрании, но хорошо помнили друг друга.