– Да ты что, Джилли?

Он все еще смеется, но это уже другой смех. Хотя они вместе моются в душе, одеваются и раздеваются друг перед другом без малейшего стеснения, и даже в прошедшие годы в доктора играли, это зрелище, которого он никогда не видел и не думал видеть. Ей действительно уже надо было, струя с шипением бьет в песок с внушительной силой, сбегая вниз по пляжу между ее кроссовками темной пенистой струей, будто «кока-колу» разлили.

Закончив, она поправляет трусы, встает и поворачивается к нему с самодовольной усмешкой:

– Нагляделся?

– Ты же на меня смотрела?

Она смеется, машет рукой, делает шаг к сброшенным шортам, лежащим на песке. Пока она их отряхивает и надевает, Джек вынимает из каноэ свой рюкзак, нагибается, чтобы достать второй – и подпрыгивает, взвизгнув, от щипка за ягодицу.

– Эй, ты!

Она пристраивается рядом, скользкая от пота и лосьона, и вытаскивает рюкзак сама.

– Давай поедим, Джек. Умираю с голоду.

Они подходят к опушке леса, где ветви сосен образуют над песком навес. Там, среди опавшей хвои и шишек, они устраиваются и достают еду из рюкзаков. Вскоре они уже сидят бок о бок на расстеленных полотенцах, поглощая слегка помятые сандвичи с арахисовым маслом и вареньем, запивая теплой водой из пластиковых бутылок и отгоняя назойливых мух, москитов и комаров. По их часам уже почти половина второго, солнце за колючей загородкой ветвей выше не поднимется. День поворачивает к вечеру. Еще час-другой – и надо двигаться в обратный путь. Но пока что спешить некуда.

Джилли, как она всегда делает в таких уединенных местах, снимает верх купальника. В начале лета грудь у нее была такая же плоская, как у Джека, но сейчас, к середине августа, все изменилось. Соски, прежде просто розовые точечки на коже, набухли, потемнели, плоть вокруг стала выпуклой. Бедра у нее тоже полнее, чем раньше, прямые линии сменяются закруглениями под воздействием созревания. Джек все лето был свидетелем этого медленного процесса, и наблюдал его с захватывающим интересом, а временами и с ревностью, будто это какая-то тайна, которую Джилли от него скрывает, сила, которой она обладает – или которой одержима, – и которую ему с ней никогда не разделить, сила, отбирающая у него сестру. А все-таки, думает он, к чему тут ревновать? Вот у него – настоящая сила. Джилли повинуется зову природы – а природа повинуется его зову.

Джилли, доев сандвич, поворачивается на бедре и копается в рюкзаке. Через минуту она достает мешок с косяком, украденным у дяди Джимми, и красную биковскую зажигалку.

– Не знаю, будет у нас приход или нет, но хотя бы дым мух отгонит.

Джек следует ее примеру.

– Если только они не балдеют от этого запаха. Может, их тоже от него вставляет. И их пробивает на хавчик.

– Об этом я не подумала. И обыкновенного курева не прихватила. А ты?

– Тоже нет. Только фейерверки – вот, видишь? – Он вытаскивает другой мешок, набитый «прыгучими Джеками», раскрашенными под конфетки. – Вот это, может, их и отпугнет.

– А теперь ты просто дурака из себя строишь.

– Ой, простииите… – говорит Стив Мартин.

Джилли закатывает глаза и вытряхивает содержимое пакета к себе на полотенце. Взяв косячок, она подносит его к носу, глубоко вдыхает, с предвкушением, как знаток сортов каннабиса.

– Ах… – И вдруг ее лицо комически морщится: —…Ааапчхи!

Джек закатывается хохотом. Джилли вместе с ним. Из леса у них за спиной слышится гомон вспугнутых птиц и каких-то мелких созданий, шастающих по земле и меж ветвей. От этого близнецы заходятся еще сильнее. Как в фильмах про Тарзана, когда Вайсмюллер издает клич джунглей, и камера показывает, как идут стада слонов, скачут антилопы, прыгают львы, ныряют в реку крокодилы, качаются на ветвях обезьяны.

Потом они снова садятся, кое-как переведя дыхание, и смотрят друг на друга, уже не хихикая. Джилли предлагает закурить.

– Чего это все удовольствия только Эллен?

Она вставляет косяк между губ, щелкает зажигалкой, прикуривает. Потом, будто в первый раз закурила сигарету, кашляет, извергая клубы дыма.

– Ну и ну, Джилли! – отвечает ей Джек нервным смехом.

У нее на глазах выступают слезы:

– Ну и ну! Суровая штука.

Она судорожно пытается вдохнуть и передает ему косяк.

Он его берет губами, ощущая едва заметный вкус клубничного варенья. Потом вдыхает. Не только вкус, но и текстура дыма не такая, как у обыкновенных сигарет: травка горит едче и горячее табака, она скребет горло до самого низа и расширяется в легких. Он закашливается, как только что Джилли.

– Черт, – сипит он. Голова слегка кружится.

Джилли берет косяк у него из рук. На сей раз она осторожнее, едва пробует.

– Так лучше.

Но голос у нее хриплый от усилия удержать дым.

Они попадают в неспешный ритм, передавая косяк друг другу почти без слов, пока он не догорает до окурка, который едва можно удержать между пальцами. При попытке передать окурок он падает, и никто не делает попыток его подобрать. Они сидят и смотрят на уходящую вверх струйку серого дыма.

– Ты что-нибудь чувствуешь? – спрашивает Джилли через минуту.

– Нет, а ты?

Она качает головой:

– Наверное, надо скурить и второй.

Почему-то Джек не может вспомнить, куда девал второй косяк. Мешка у него на полотенце нет, как и вообще на всем пляже. Может быть, думает он и хихикает, он в той реальности остался.