Наступило утро. Буря закончилась.

Их время вышло.

Он неохотно повернулся к Жасмин. Ее лицо было сродни прохладной воде, бальзаму для его души. Карие глаза были спокойны и безмятежны. Но при виде нее его душевная боль лишь усилилась. Он не желал ее отпускать!

— Едва занялся рассвет, — тихо солгал он и крепче обнял ее. — Поспи еще.

На мгновение она прилегла рядом с ним, и в прохладной и темной пещере наступило молчание. Затем она поерзала в его объятиях и подняла голову, чтобы посмотреть на него:

— Думаешь, твои люди нас ищут?

— Да, — сказал он. — Скоро они будут здесь.

Он услышал, как она вздохнула, почувствовал, как отодвигается от него на одеяле. Когда Жасмин заговорила, ее голос был удивительно спокойным:

— Значит, пришло время.

— Время?

— Чтобы ты развелся со мной.

Он посмотрел на нее. Выражение ее лица стало каменным, в глазах больше не было безмятежности. Она мельком взглянула на его черные смятые брюки.

— Я знаю, что ты взял изумрудное сердечко, — прошептала она.

— Да, — сказал он и стиснул зубы. — Я привез его с собой.

— Не можешь дождаться, когда избавишься от меня?

— Я обещал тебя освободить…

Она вздернула подбородок, стараясь выглядеть независимой и гордой, но лицо ее выражало лишь обиду.

— Так освобождай!

Кариф сжал кулаки.

Жасмин была права. Пришла пора. Буря закончилась, и, вне сомнения, его люди обыскивают пустыню. Скоро их обнаружат, и Кариф вернется в Шафар. Обратно во дворец, к бесконечным обязанностям.

Сегодня вечером он устраивает государственный банкет. Затем, завтра он поедет на скачки на Кубок Кайса и станет свидетелем свадьбы Жасмин Коури и Умара Хаджара.

Наступил рассвет. Волшебство закончилось.

— Кариф? — Жасмин посмотрела на него страдальческим взглядом.

Он понял, что она чувствует то же самое, что и он. Она не желает разводиться.

Осознание внезапно придало ему сил.

Итак, он не отпустит ее. Еще рано. Он еще ею не насытился.

— Нет, — проворчал он. — Я еще не готов произнести эти слова.

— Но, Кариф, — выдохнула она, — ты знаешь, что должен!

— Должен? — Он сел и выпрямил плечи, все его тело напряглось и, казалось, стало стальным. Он взирал на нее сверху вниз, будто эгоистичный, безжалостный и грубый средневековый султан.

— Ничего я не должен! — прорычал он, вздернув подбородок; его глаза заблестели, когда он взглянул на нее. — Я король Кьюзи. И до тех пор, пока я тебя не отпустил, ты принадлежишь мне.

«Ты принадлежишь мне».

От его слов Жасмин задрожала. Она не могла с ним спорить. Она в самом деле принадлежала Карифу. Принадлежала всегда, телом и душой.

Но он король Кьюзи. Он не может брать в невесты бесплодную женщину. А она не может открыто оставаться его любовницей. Разразится такой скандал, в сравнении с которым то, что было тринадцать лет назад, покажется пустяком.

Жасмин закрыла глаза, прерывисто вздохнув. Она вернулась в Кьюзи для того, чтобы помочь своей семье, а не губить ее! И как она позволит себе оскорбить Умара после всего того, что он для нее сделал?

Они должны развестись! Они обязаны расстаться. Иного пути нет. Если она уступит своему желанию быть с Карифом, если разрешит себе быть эгоистичной, то погубит всех, кого любит.

Жасмин подняла глаза на Карифа.

Команда его телохранителей наверняка разыскивает его — вне сомнения, они паникуют из-за того, что их король пропал во время песчаной бури. Неужели она слышит рокот вертолета вдалеке?

«Нет, — в отчаянии сказала себе Жасмин. — Еще рано!»

Но ей следует посмотреть правде в глаза. Их сладкое, украденное у судьбы время вышло.

Отодвинувшись от теплого тела Карифа, она неуверенно поднялась на ноги. Трусики искать бесполезно — их поглотило пламя костра, но она надела белый хлопчатобумажный лифчик, который нашла в песке.

— Зачем ты это делаешь? — произнес Кариф, снова улегшись на одеяло. — У нас еще несколько часов. Едва рассвело. — Жасмин не ответила. Кариф приподнялся на локте: — Жасмин?

Она не оглянулась. Она боялась, что если оглянется и увидит его смертельно опасный, пристальный взгляд, то снова попадет под его чары и лишится способности делать то, что должна. Даже сейчас, пока она бросала ему вызов, ее тело дрожало — и самое отвратительное в том, что она бросала вызов собственным, самым потаенным желаниям.