Том не сопротивляется. Вернее, не так: Том занимается. И занимается с таким фанатизмом, что уже заслужил свое первое прозвище. Что для воинов Правой Руки равносильно признанию его своим.

Да, для самого настоящего графа, пусть и хранящего инкогнито, прозвище 'Коряга' звучит не особенно благозвучно, но Том носит его с гордостью. Зная, что вместе с ним заработал не только уважение лучших воинов Элиреи, но и постоянное место в строю…

…Лис выныривает через сто семьдесят восемь ударов сердца. И, судорожно втянув в себя воздух, криво усмехается:

— Кузнечик… — вдох, — редкая… — выдох, — сволочь… — вдох. Будь… — выдох, — я на вашем… — вдох, — месте, — выдох, — я бы его… — вдох, — прирезал… — выдох, — еще, — вдох, — в детстве…

— А что, тебе не понравилось? — интересуюсь я. И, выслушав возмущенную тираду, в которой Лис подробно описывает детские травмы, которые могли сказаться на психике моего учителя, неторопливо бреду к берегу. Решив, что ничего нового он мне не скажет…

— Он хочет еще, ваша светлость! — доносится с опушки леса.

Это Горен Злой. Вернувшийся из Больших Околиц…

— Просто стесняется попросить…

— А в челюсть? — за моей спиной возмущенно шипит десятник.

— Можно и в челюсть… — ухмыляется воин. — Рука у графа Утерса тяжелая, так что тебе точно понравится…

— Ладно, шутник, рассказывай, что у вас там? — перебив не на шутку разошедшегося разведчика, приказываю я.

— Начали запрягать лошадей, ваша светлость… — мгновенно отзывается Злой. — Ряшка опять всю ночь не спал. Зубами скрипел так, что во дворе слышно было… Что-то у него с поясницей не то…

— Вполне возможно… — кивнул я. — Ему надо к костоправу. Но сначала хорошо бы похудеть…

— Боюсь, сегодня ему будет не до костоправов… — криво усмехается Горен. — В Волчью стражу с постоялого двора ушло двое очень интересных мужичков. И явно не до ветру…

— Проследил? — спрашиваю я, заранее зная ответ.

Воин отрицательно мотает головой:

— Нет, ваша светлость… Хитро ушли, заразы: один страховал другого. А когда я наткнулся на их сторожок…

— Наткнулся или наступил? — торопливо натягивая на мокрое тело поддоспешник, хмуро уточняет Лис.

— Что я, совсем зеленый, что ли? — обижается воин. — Я его НАШЕЛ. И даже пощупал руками… Добротно сделано. Даже очень… А, как ты понимаешь, их по одной штуке не ставят…

— Ну, и куда они пошли?

— К Погорелью…

— Значит, завтракать надо в темпе… — заключаю я. И мрачно замолкаю: лязг мечей, все это время раздававшийся с поляны, внезапно стихает.

— Опять подставился… — вздыхает десятник. — К-коряга…

…Выбравшись на поляну, я окидываю взглядом место тренировки и удивленно хмыкаю: мой оруженосец стоит. Самостоятельно. В полном сознании. И даже не покачивается. А вот Бродяга Отт — лежит! Навзничь! И очень здорово изображает труп!

— Что с ним? — удивленно интересуется Лис, и, присев рядом со своим подчиненным, прикладывает пальцы к его шее.

— Поймал на противоходе… — угрюмо бурчит Ромерс. — И ударил локтем… В голову. Думал, он среагирует…

— Он и среагировал… — улыбается Игла. Потом чешет бородку и добавляет: — Хороший был удар, Коря-… Мда… Пожалуй, первое прозвище ты уже перерос…

…Торговый караван Диомеда Ряшко — что-то вроде королевского двора на выезде. Две кареты, двадцать укрытых просмоленной тканью телег и куча сопровождающего их народу. Сам Ряшко, два его приказчика и четверо служанок. Шорник, кузнец, плотник. Четыре десятка возниц. И пятьдесят один охранник.

Четвертый день все это 'великолепие' ползет по юго-восточному тракту, все больше отставая от несущейся впереди него волны слухов. Слухов о том, что десять из двадцати телег до верху загружены серебром, невесть купленным королем Онгарона для нужд его монетного двора.

Распространением слухов занимаются скрытни. Поэтому в придорожных постоялых дворах обсуждается не только приблизительная стоимость груза и то, что на это серебро можно купить, но и доход, который получат хозяева постоялых дворов, в которых планирует останавливаться караван. А еще — тупость скряги Диомеда, нанявшего для его охраны всего одного настоящего воина. Отставного десятника Внутренней стражи Макса Бериго.