— Сцилла, — прохныкала Милена с кислой физиономией. — Оставь меня в покое, ясно? Твое постоянное стремление быть на первых ролях и затмить такой талантище, как я, меня просто достало.

Образ Милены Шибуш повернулся и захлопал глазами.

Там, где образ смыкался с реальностью, не наблюдалось обычного в таких случаях потрескивания света. Даже тени отбрасывались на пол под правильным углом.

«Смотрится исключительно достоверно», — подумала Милена с упавшим сердцем. В уме лихорадочно мелькали мысли о том, что в данной ситуации можно предпринять, а что нельзя. Вырубить электричество? Какое электричество, где? Ей даже неизвестно, откуда Троун сейчас посылает голограммы.

«Все дело здесь — в светообмене, — напомнила она себе. — Троун может видеть каждое мое движение, слышать каждое мое слово. И все это она использует: любой намек на план, на подлинные мои чувства, на то, что я боюсь и чего не боюсь.

Единственная моя защита — молчание».

Рядом с образом Милены возник образ Троун. Они начали разыгрывать на двоих некую психическую драму.

Посредством света нагнеталась своеобразная искусственная реальность.

Эта воображаемая Троун была яркой, умной, привлекательной. Милена выглядела ее полной противоположностью: сопливая, чопорная, непроходимо тупая грязнуля. Эта Троун — невинная, полная сострадательной жалости жертва — с трудом терпела коварную уродину Милену. И безусловно, была сильнее ее.

— У меня есть кое-какие новые идеи, — говорила эта Троун. — Я думаю, они действительно спасут представление.

На угрюмой физиономии горбатой (!) Милены появилась гаденькая, вороватая улыбка.

— Н-да? Что ж, это очень мило с твоей стороны, Троун. Только насчет содержания решать мне. Это я режиссер.

Троун чутко вздохнула и горестно покачала головой. Повернувшись к настоящей Милене, она пожала плечами: дескать, упертая бедняга, ну что с нее взять? Приходится идти на поводу.

— Конечно, конечно, Милена. Успокойся, все почести достанутся тебе. Но понимаешь, эти идеи вносят в спектакль необходимую разрядку, веселье. — Говорила она нарочито медленно и отчетливо, словно общаясь со слабоумной, до которой ничего не доходит. — Людям нравится смеяться. Давай их немного развлечем.

— Ни за что! — задрав нос, кичливо воскликнула Милена. — Любой смех идет вразрез с грандиозностью замыслов Милены Шибуш!

«Какая пошлая банальность, — подумала Милена. — Вот именно так, по-дилетантски, играют малолетки. Выпендриваются друг перед дружкой, пытаясь свой негатив вложить в уста нелюбимого персонажа. Так кто же из нас совершает несправедливость, Троун?»

— Теперь я вижу, режиссером тебе точно не быть, — сказала она вслух.

«Молчи, балда!»

Милена-образ между тем вещала:

— Тебе никогда не быть такой талантливой как я, Троун. Никто не сравнится в таланте со мной. Ну-ка, давай сыграем эту сцену так, как представляю ее я. Вот увидишь, выйдет намного талантливей.

Что-то мигнуло, и голограммы поменялись местами.

Милена (врываясь):

— Троун! Мне нужно что-нибудь новое, живописное. Я уломала Консенсус дать нам «добро». Связи — это сила! Главное, не чтоты знаешь, а кого.Троун, опять ты мне о своем! Давай-ка наберись терпения, осталось совсем немного. От тебя требуется одно: прогибаться. Делать нужно только то, чего требует от тебя Консенсус. — Зеркальный образ Милены был полон идиотской озабоченности. — Ну, как дела, Троун? Работаешь здесь, все сама по себе. Хотя знаешь, как я о тебе пекусь.

— Тогда почему, — задал вопрос образ Троун, — ты постоянно не даешь мне развернуться, держишь меня в неопределенности?

— В самом деле? — деланно спохватился образ Милены. — Разве? Не знала, извини.

— Нет, ты именно знала, — печально сказала Троун.

«Кстати, — отметила Милена, — сейчас и актеры выглядят убедительней, и игра явно лучше».

— Ты всегда прикидываешься такой занятой, — продолжал образ Троун уязвленным тоном. — В прошлый раз, когда я пыталась вызвать тебя на разговор, ты мыла цыпленка. Тот цыпленок был самым важным из всех, каких мне только доводилось встречать. Я имею в виду ту сосредоточенность, с какой ты его отмывала. И я спросила себя: «Что в нем есть такого, чего нет во мне?» И ответ получился такой: он мертвый, и порезан на кусочки. А я все еще могу давать отпор.

«У нее выходит лучше, — подмечала Милена, — когда она себя представляет как меня. Как будто я придаю ей некий тон, которым она может изъясняться. Если я представляю для нее такую важность, неудивительно, почему она так брыкается. Стоит мне уступить, проиграть, и все: я сделаюсь ее придатком на всю оставшуюся жизнь. Так, свиристелкой на подхвате, озвучивающей все, что ей взбредет в голову».

Тише, Милена. Смотри и слушай. Все, что бы ты сейчас ни сказала, будет использовано против тебя.

— Я не рассчитывала, что все так обернется! — восклицал образ Милены в притворном ужасе.

— Все ты рассчитывала. Я не нужна тебе, и ты специально стремишься меня вытеснить, — горько уличала Троун, причем именно в том обличии, в каком ей, видимо, хотелось представать в действительности. Даже интонации у нее сейчас были как у Милены. — Ты поступаешь бесчестно, знаешь ли ты об этом? И чем дальше, тем больше. Ты настолько неискренна, что мне в твоем присутствии все труднее — почти уже невозможно — оставаться прямой и честной. Все словно стягивается в какой-то узел.