Между бедер унылым хоботом свешивался увесистый член, болтаясь, как неприкаянный пассажир в вагонной тряске, а яички держались на такой тонкой веревочке-мошонке, что у Милены даже проснулась сочувственная жалость, какой она от себя не ожидала. Она с любопытством смотрела на мужские гениталии — просто из интереса. Майк, повозившись, устроился возле нее в кровати, и Милена призадумалась, что же ей делать дальше. Пришла в голову мысль протянуть руку и коснуться его пениса, но от нее Милену сразу же заблокировало, словно вирусом. Ни за что. Бр-р, какая гадость. А что, если он солгал и сейчас это хозяйство у него оживет и он наброситсяна нее? Майк, словно почувствовав ее мысли, пропустил Милене руку под голову и, приобняв, с тихим вздохом привлек к себе на грудь.

Милена снова чувствовала возле себя тепло человеческого тела.

Это тело ее удивляло. Она полагала, что все мужчины на ощупь мускулистые, жилистые и жесткие, сплошь мышцы и сухожилия. Этот же, несмотря на жилистость, был мягким, теплым и гладким, таким уютным. Все еще побаиваясь его, Милена мелко дрожала. Для эксперимента одну руку она осторожно положила ему на грудь. Майк повернул лицо и посмотрел ей в глаза — со сверхъестественной звериной доверчивостью, наивностью младенца. Милена в ответ улыбнулась; страх начинал постепенно таять.

Майк удовлетворенно причмокнул. Так, лежа в безмятежной тишине, они встретили ночь. В эту не по сезону прохладную погоду Милена нашла себе уют и прибежище в теплой гавани.

В ТО ЛЕТО ПЕСЕН — лето засухи — о наступлении утра возвещал серебристый свет, заполняющий пустой, выцветший изнутри колокол неба. Пол под ногами был теплым еще с вечера. Вода для умывания отсутствовала, а та, что была в ведерке для питья, оставалась нагретой. Стояла стойкая вонь от гниющих камышей. Цветов на похоронах больше не было: все они засохли.

К середине сентября дождей не было уже четыре месяца. Верхние подступы к устью пересохли. Судоходным оставался лишь главный канал, ведущий к Темзе, до которого путь по Болоту приходилось одолевать пешком. В течение всего тягостного лета этот невольный утренний моцион был ненавистней всего.

Водоросли и водяные растения под солнцем спеклись в подобие папье-маше — жесткую, пористую корку над слоем грязи и камней. Стоило случайно продавить ее ногой, как в нос ударял шлейф пыли и сырой, затхлый запах как из склепа. Сильно обмелели и ужались в размерах рыбные питомники.

Милена как-то шла мимо пруда, и в это время почва перед ней зашевелилась. Буквально из-под ног в солоноватые лужи брызнули сотни лягушек. Сверху кружили жадные до поживы цапли. Было семь утра, а жара уже стояла несусветная. Рубашка на Милене взмокла от пота, губы потрескались, а в горле пересохло. На берегу, подставив родопсиновую кожу солнцу, уныло сидела ребятня, уже толком и не отгоняя цапель.

— Доброе утро, — окликнула Милена детей.

Те молча, с опаской посмотрели на нее и продолжали неподвижно сидеть. Некоторые даже отодвинулись.

Милена шагала враскачку, попеременно мотая головой то вверх-вниз, то вправо-влево: это был единственный способ избежать рефракции в глазах. Глянув однажды в зеркало, она обнаружила там создание с глазами инопланетянки или ящерицы — такими же чужими, непроницаемо блестящими. Известно, что глаза — зеркала души. А ее глаза теперь были просто зеркалами. Зато они исключали любой светообмен. Люди, встречаясь с Миленой глазами, тут же неприязненно отводили взгляд. Окружающий мир с его нестерпимым солнцем, яростно хлещущим камни и выбеленные зноем растения, представал как сквозь синеватый фильтр.

В этот палящий зной Милена носила перчатки, а также плотную, наглухо застегнутую вокруг запястий рубашку, толстые штаны и окутывающий лицо шарф. Малейшее попадание солнца на кожу превращалось в пытку. Свет сразу концентрировался на обнаженном участке и начинал сжигать. Вокруг глаз уже пузырились волдыри.

Мимо детей Милена прошла на плантацию пожухшего риса; дальше путь предстояло держать в стороне от людских глаз. Что постоянно вызывало боязливый трепет: как только она оказывалась одна, на нее начинал насылаться морок.

Вот впереди по ходу приподнялась кочка водорослей, и под ней зашевелилось, завозилось что-то человекоподобное — голая рука, лицо в пузырях ожогов. Кожа на лице была в синяках и шрамах и при этом как бы торчала у кочки из пасти. Получалась эдакая косматая башка с оскалом клыков и стеклянистыми зеньями, откуда лицо несчастного страдальчески взывало сейчас к Милене: «Спаси меня! Умоляю, спаси меня от нее!»

У Милены дрожали колени, а ноги инстинктивно пытались обойти это место — в общем, налицо была картина полного нервного расстройства. Лишь колоссальным усилием воли она заставила себя пройти сквозь это наваждение: сквозь кочку, сквозь страдальческое лицо. «Тебя здесь нет, — твердила она. — Ты не существуешь». Она сжимала кулаки; все эти сцены действительно выматывали до предела. А ведь день еще только начинался.