— Мы ее тогда назвали «лесной принцессой», — говорил Артем. — Скачет на рыжем коне, волосы по ветру, а в волосах веточка брусники.

— Кто? — обернулся Ленька.

— Да вот такая же, как эта девчонка. Нина.

— Лесная принцесса?

— Не знаю. Теперь она колхозный бригадир.

— Вот она! — воскликнул Артем.

По дороге из Токаево бежал трактор, тащил тележку с высокими бортами, из-за которых выглядывали женщины в разноцветных платках и трое мужчин. А рядом с трактористом сидела девушка. Она что-то жевала и, смеясь, разговаривала с трактористом. Поравнявшись с идущими на работу студентами, она помахала им рукой, в которой был зажат ломоть хлеба, что-то крикнула, показывая на небо.

Там по-прежнему было ясно, сияла бледная луна, и только на западе, раскинувшись широким фронтом по всему горизонту, темнели тучи. Казалось, они уснули там и ничем не угрожали спящей земле. Несколько легких облачков, оторвавшись от них, неторопливо пробирались к луне. Вид у них был самый невинный, но Ленька подумал: «Разведчики. А эта, на тракторе, ну какая же она принцесса? Обыкновенная тетка».

— А тогда она на коне пронеслась, — сказал Андрей Фомич. — Как богиня по небу…

Алла засмеялась:

— Похоже, что вы с Артемом оба были влюблены в нее без памяти. Так и встрепенулись.

— И не подумал даже, — проворчал Андрей Фомич, — Встрепенулись! Очень надо…

Артем промолчал.

— А разве о любви думают? — спросила Алла и взяла Артема под руку, как будто вдруг ей стало трудно одной подниматься в гору. — Нет. Просто любят. А если начинают раздумывать, то никакой, значит, любви и нет. Это, как сказал мне сегодня один человек, — дар природы. И я считаю — лучший ее дар. И его надо оберегать, как и все, что природа дает нам по великой своей милости.

Послышался голос Николая Борисовича:

— Дождь будет, и очень скоро. На этот раз природа явно поторопилась, а всякий дар хорош в свое время.

На той предельной скорости, какую только мог развить потрепанный трактор, Нина, конечно, отлично разглядела и сразу узнала Артема. «А он-то зачем? — только и подумала она. — Знаменитый поэт. И жена с ним».

Подумала и тут же забыла. Она только что вернулась из правления колхоза, куда ездила требовать немедленной помощи. За все дни, пока шла уборка на Борисовых залысках, с поля не вывезено ни одного зерна. Обещали машину — не дали, а пока трактор развернется со своей тележкой, комбайны стоят, дожидаются с полным бункером. Зерно ссыпали прямо в поле, рассчитывая вывезти в ближайшие дни. Но сегодняшнее предупреждение бюро погоды спутало все планы, пообещав ливневые дожди, ветер, хотя и умеренный, но при грозе шквалистый.

Нина потребовала немедленно переправить через Сылву хотя бы одну полуторку, чтобы вывезти с поля зерно. Но с ней даже и разговаривать не стали. Во всех бригадах не лучше. А машину переправить все равно не на чем — катер еще вчера ушел с баржей, да где-то приткнулся к берегу, ждет выручки — забарахлил мотор.

— Дайте хотя бы брезент, зерно укрыть. И сотню мешков.

Брезент дали, мешки посоветовали собрать у колхозников, а зерно, сколько успеют, вывезти на тракторе и конной тягой. Вообще на советы не поскупились, спасибо и за это. Домой вернулась злая и решительная. Сразу же пошла по домам и не просила, не уговаривала, а требовала, и ее веселая злость передавалась всем, с кем она разговаривала, и никто не посмел с ней спорить.

Зашла и к Афанасию Николаевичу, вернее, к тете Клаве, его жене. Бывший бригадир хмуро отвернулся — все еще считает, что его обидели, отстранив от работы. Нина и сама думала, будто она и в самом деле в чем-то провинилась перед ним. Но сейчас не такое время, чтобы считаться обидами. Он-то ведь сам виноват, да не перед ней одной, — это бы полбеды, — а перед всеми, перед всей бригадой.

— Тетя Клава, собери сколько можно мешков и сама собирайся.

А он, не глядя на бригадира, подал голос:

— О! А я, значит, вовсе уже не в счет?

Нина, тоже не глядя на него, сказала то, что думала за последнее время, но никогда не говорила:

— Наоборот — вы у нас только для счета и существуете. И сами это знаете лучше моего.

Ничего, это лучше, когда прямо все скажешь. На прямое слово только дурак обижается, а дядя Афанасий — человек хорошего ума. Поймет как надо. И это она подумала все с той же веселой злостью, с какой сегодня все делала и говорила и какая появляется в человеке от сознания общественной важности порученного ему дела и от сознания собственной правоты.

— Вот даже как! — с горестным восхищением воскликнул Афанасий Николаевич. — За все мое доброе…

— Да, так. Все доброе ваше я никогда не забуду, и я для вас, что хотите, сделаю. А сейчас, сами знаете, нет у меня времени на такие разговоры.

Она вышла в сени, где ожидала ее тетя Клава.

— Так его, — нисколько не таясь, сказала она и спросила: — Николай-то пишет тебе?

— А как же! Почти каждую неделю.

— Хоть бы зашла когда с письмом. Нам-то он ленится писать.

— Да когда же мне? Сама видишь, как кручусь… — Она хотела еще что-то сказать, но только посмотрела на неплотно прикрытую дверь в избу и вскинула голову.