Посетители ресторана имели не менее гротескный вид, особенно основная группка — отец, мать, четверо или пятеро детишек, на всех надеты поросячьи пятачки, и все уминали еду прямо-таки в свинских количествах. Кинодейство состояло из быстрых, ритмических движений и кадров нормальной скорости; музыка то неудержимо ускорялась, то замедлялась до темпа картинки. Я сразу же уловил юмористический заряд фильма — тут все было сказано в лоб. На выходе из ресторана посетителей, которые дожевывали пищу на ходу, подстерегали жестокие монстры в кожаных фартуках и сапогах. На них были маски с уже знакомой улыбкой и значки с надписью «Всех благ». Посетителей забили топориками, утащили прочь и разложили на столах в кухне, где их — или тщательно изготовленных манекенов — принялись в быстром темпе рассекать, разделывать, пропускать через мясорубки и готовить. Вся кухня была залита кровищей, очень похожей на настоящую, всюду валялись потроха, купленные, как я полагал (или надеялся), в мясном отделе магазина. Наконец приготовленные останки подавались новым посетителям, которые входили и делали заказы, разглядывая меню у себя над головой; тем временем один из мальчишек-служащих, рискованно устроившись на приставной лестнице, дописывал в меню новые позиции, выкрикиваемые ему с кухни. То был этакий тошнотворный списочек на уровне воображения старшеклассника. Глазбургеры. Жареные ушки. Мозглянка.

Малыши из поросячьей семейной группки требовали еще и еще, подбегали к прилавку, подпрыгивали, пока не получали желаемого. И возвращались они, конечно же, неся булочки с глазками, ушки в бумажных стаканчиках и другие штучки такого же мерзкого свойства. От этого фильма, снятого со всеми подробностями, просто выворачивало наизнанку. Но действие развивалось живо и точно, и я, невзирая на всю свою предвзятость, начинал чувствовать его сатирическую мощь. Если бы Мак Сеннет не был связан всевозможными запретами, то он именно так и показал бы великий американский пир каннибалов. Никого в ресторане не волновало, что ему подают, все жадно пожирали легко узнаваемые части и органы человеческого тела; наевшись, они спешили к двери, где их ждали монстры с топориками. А тем временем у кассы менеджер, которого играл необъятный подросток с усами и носом Граучо, пересчитывал огромные пачки денег. У фильма была какая-то ускоряющаяся комедийная пластика, от которой все натуралистические подробности казались сюрреалистическими, но тем не менее исполненными язвительности.

Концовка была достаточно предсказуемой и довольно вялой. Поросята, чей аппетит утолить невозможно, заказывают очередную порцию глазбургеров, но все припасы на кухне к тому времени кончаются. Мерзкие маленькие обжоры закатывают жуткую сцену — сучат ручками, катаются по полу; родители спешат к ним и присоединяются к действу. Тут вмешивается менеджер. Он что-то спрашивает у малышей и с их одобрения вызывает двух монстров в окровавленных фартуках — эти тут же начинают разделывать папочку и мамочку. Ненасытные детишки в нетерпении потирают ручки. Через мгновение им подают блюдо, а в меню уже вписаны два новых названия: Мак-па и Мак-ма. Со всех сторон в ресторан устремляются детишки, они тащат за руки родителей, требуют всяких вкусностей. Поросята едят с аппетитом, поглаживают животики и удовлетворенно усмехаются. Монстры начинают окружать родителей, оттесняя их к кухне. На кухне вовсю идет разделка, и тут фильм заканчивается старомодным диафрагмированием.

К концу я стал разбирать некоторые слова на звуковой дорожке. Они произносились лающими, агрессивными голосами.

В фильмике была масса пробелов и недочетов, жуткой любительщины, которая могла бы стать легкой добычей критиков. Начать с того, что все так называемые актеры, играющие взрослых, были слишком молоды для своих ролей: весь состав — глуповатые, смешливые подростки. Дальше — операторская работа; несмотря на большой замах, она не лезла ни в какие ворота. И тем не менее, когда фильм закончился, я должен был сказать Шарки, что в нем есть признаки таланта, ведущего борьбу с крошечным бюджетом. Мои исследования Касла привили мне щедрость на подобные оценки, хотя из моих слов отнюдь не вытекало, что чем больше денег, тем лучше кино.

Я чувствовал, что сидящий рядом со мной Шарки ждет дальнейших комментариев.

— Вещь довольно вульгарная, — сказал я наконец. — Но ее спасает сатира, хотя автор и не научился с ней толком обращаться.

— Сатира? — ответил Шарки.

— Сатира. Это было задумано как сатира. Американская семья… Макдональдс… Пожелание всех благ. Над чем же все смеялись, если не над этим?

— Ну да, я тебя понимаю. Сатира в этом тоже есть. Это потрясающе. Но я говорю о трюках. Что ты думаешь о трюках?

— Ты говоришь о кровище? Об этом побоище?

— Ну да.

— Мне это не нужно, Шарки.

— Но ты ведь понимаешь, почему фильм нравится. Парень понимает, что делает. И музыка. Как насчет музыки? Данки приглашает все лучшие группы. «Смерть в люльке». «Убийцы девственниц».

— Я не разобрал ни слова.

— Да нет же, они просачиваются сквозь поры в коже. Это были «Вонючки». Данки собрал для своих фильмов.

— Ты полагаешь, я знаю, кто такие «Вонючки»?

— Это «Хор мальчиков „умираем сейчас“». Просто классные ребята. Высокий класс.

Мы с Шарки явно смотрели разные фильмы.

— Это его новый фильм? — спросил я.

— Это? Нет. Этот он снял года три или четыре назад. Ему тогда было лет тринадцать.

— Ну, если тринадцать, что тут можно сказать? У него может быть неплохое будущее. Неглупые заимствования из Мака Сеннета. У него всегда такой юмор?

— Почти. Но лучшее, что у него есть, — это поэзия визуального ряда. Тебе нужно посмотреть «Тревогу насекомых». Это, я тебе скажу, — вещь. Весь фильм парнишка раздирает на части таракана. Да нет, ты послушай, я понимаю, как это звучит, но поверь мне, как он это делает — настоящая поэзия.