Он замолчал, чтобы понять, как я реагирую на это. Я отвечал ему полным недоумением, совершенно не понимая, что он имеет в виду. Он налил себе еще коньяка и продолжил.

— Римская церковь — богатая организация. Это известно всему миру. Но насколькоона богата, каковы источники этого богатства, и в каких целях оно используется — вот этого мир не знает. Эти сведения Церковь хранит куда как тщательнее, чем тайну исповеди. Но эти усилия не увенчались успехом. Сироты знают. Да, они работали тонко и довели дело до конца, на протяжении многих веков, документируя невидимые финансы Ватикана. В этой коробке можно найти бумаги, относящиеся к сделкам папства с домом Фуггеров {350} до отплытия Колумба в Новый Свет. Сговор с венецианским дожем во времена скандального Четвертого крестового похода {351} . Махинации с сарацинскими ростовщиками и мусульманскими монархами. И чтобы не забыть то, как распорядился Ватикан богатствами тамплиеров, — все это тоже там. Гнусность, не поддающаяся описанию. Дела на грани предательства веры. Да, но как давно это было. Сегодня такие загадочные материи представляют разве что антикварный интерес. Но в той коробке есть и более современные документы, и не менее гнусные. Куда уж гнуснее. Хуже, чем просто противозаконные. Деяния такие омерзительные, что для них даже не придумано кары в законах. Чтобы скрыть такие вещи, идут на убийство. Прибыльные вложения в самые отталкивающие предприятия. Деньги, заплаченные убийцам, головорезам, душегубам. Драгоценности, взятые в залог у самых кровавых режимов на планете. Займы правительствам, которые под их обеспечение дают золото, выплавленное из зубных коронок. Вы меня понимаете?

— Я не католик, — напомнил ему я, — и такие вещи меня не особо трогают. Но, откровенно говоря, я потрясен. Вы хотите сказать, что все это — правда?

— Ватиканские власти, конечно, большую часть этого начнут оспаривать. Но я вас уверяю, Джон, даже если однообвинение из десяти истинно, то и этого вполне достаточно. Достаточно, чтобы католическая церковь не отмылась до конца времен. И есть все основания считать, что истинно не только каждое десятое обвинение, а гораздо больше. А может, и все. Подумайте о множестве веков, когда церковь накапливала богатство и могущество. Кто контролирует это богатство и могущество? Святая курия, действующая под покровом нерушимой тайны, камарилья безликих мужей, которые сами себе закон. А вы знаете, какого рода люди процветают в такой среде? Я встречался с ними, видел их в непринужденной обстановке, слушал их сплетни и рассуждения — нередко в пьяном виде. Соедините всего лишь две эти вещи — огромное могущество и абсолютную тайну, — и перед вами врата ада внутрицеркви Христовой! Да, но выясняется, что тайна вовсе не была абсолютной. Нашлись и такие, кто оказался более коварным, более жестоким, чем беспринципные князья церкви. Иерархи другой церкви, извечные соперники, снедаемые безграничной ненавистью, готовые работать с безграничным терпением. Да, сироты проникли в sanctum sanctorum [53] , где действовали с холодной, методичной яростью муравьев — они копали глубоко, собирали каждую крохотную частичку ватиканских мерзостей, сохраняли каждую крупицу испражнений. Потому что они знали — только это и сможет спасти их от уничтожения в тот день, когда Рим снова назовет их настоящим именем. Так почему же церковь не нанесет удар по своему ненавистному врагу? Да потому, мой друг, что этот враг, говоря прямо, имеет на нас компромат. Одно грозное слово папского престола, и сироты погребут собор Святого Петра под лавиной грязи — грязи, произведенной самим Ватиканом.

В течение нескольких следующих часов Анджелотти распространялся о преступлениях Ватикана, рассказывал мне, что ему было известно, о том, какими способами сироты выявляли и документировали эти преступления. Сироты внедряли в ряды самых высокопоставленных прелатов своих агентов, которые ждали тридцать, а то и сорок лет, чтобы выкрасть один-единственный документ, записать один-единственный разговор. Это была история церковного шпионажа, по своим масштабам превосходившего все, что мне было известно в мире современной политики.

Около часу ночи я услышал, как Клер открывает дверь. За все это время я так ни разу и не взглянул на часы. Клер, проходя по коридору, заглянула к нам.

— Продолжайте, продолжайте, не стесняйтесь, — сказала она, стоя в дверном проеме гостиной. Ее слегка покачивало, а глаза смотрели тускло. Туг я понял, что не видел Клер пьяной с прежних калифорнийских времен, хотя и знал, что она все так же не прочь выпить, — Я сейчас упаду. Вшивый фильм, но классная попойка. Можете оставаться здесь всю ночь. — Она скользнула по мне замутненным взглядом, затем, пошатываясь, подошла вплотную, наклонилась. — Мы поговорим завтра… выкроим время. — Она поцеловала меня долгим, прилипчивым поцелуем. Потом, словно признаваясь в преступлении, шепнула: — На самом деле я этой ночью должна была писать рецензию. Ни черта не помню из этого поганого фильма. — Она хихикнула и поцеловала меня еще раз; теперь ее губы задержались на моих на несколько двусмысленных секунд дольше, чем принято для дружеского поцелуя.

Я неуверенно напомнил, что привез ей на прочтение статью.

— О Саймоне Данкле… и обо всем остальном.

Я вытащил копию статьи из своего портфеля и протянул ей, но ее уже здесь не было. Она положила бумаги на кофейный столик, повернулась и неуверенной походкой направилась к двери, бормоча: «Завтра, завтра». Потом остановилась в холле, оглянулась и театральным тоном добавила: «Ведь завтра будет новый день» {352} . Скинув туфли, она зашлепала по коридору, фальшиво напевая мелодию, под которую произносились эти слова. Услышав, как закрылась дверь ее спальни, я постарался вернуться к нашему разговору с Анджелотти.

— И вы говорите, что это все вещи строго секретные, да? Откуда же тогда вам это известно?

Он печально улыбнулся одними губами.

— Грешен — было время, когда я вращался в этих внутренних кругах. Да, большую часть моей жизни в церкви я был, думается, тем, что можно назвать подающим надежды деятелем ватиканской элиты. Вы ведь слышали о кардинале Мазарини? Нет? Очень важная личность, очень влиятельная. А еще очень коварная. Прежние прелаты времен Медичи рядом с ним просто мальчишки. Я в течение восьми лет был его личным секретарем. Но и при всем при том мне потребовались еще долгие годы, чтобы во всем разобраться. «У нас есть враги», — говорит мне в один прекрасный день кардинал. Я получаю новую должность, и мне вменяется в обязанность одно из наиболее щекотливых дел, находящихся в ведении Мазарини. Наблюдение за сиротами. Я узнаю их историю. В архиве Ватикана есть масса документов насчет них — таким досье и ФБР могло бы гордиться. Правда, оно начинается со времен, предшествующих Американской революции. Исполняя свои обязанности, я наталкиваюсь на Oculus Dei.Нахожу одного из членов этого общества. Мы встречаемся. Встречаемся несколько раз. Меня изумляет то, что мне рассказывают. Но еще больше меня изумляет тот факт, что кардинал вовсе неизумляется. Да, ему известно про Oculus Dei.«Держитесь подальше от этих людей», — предупреждает он меня. Но почему? Ведь это все равно что не обращать внимания на сработавшую пожарную сигнализацию? Кардинал не доволен мной. Похоже, я его разочаровал. Вскоре меня освобождают от поручения. Я узнаю, что меня собираются направить куда-то в глухомань на новую должность. И начинаю расспрашивать свое начальство — задавать им тот самый вопрос, который сегодня поставили вы. Так понемногу я, собирая по фактику здесь и там, докапываюсь до истины. Церковь парализована своими грязными тайнами, она вынуждена молчать под страхом их раскрытия. Я, как мне теперь ясно, веду себя не очень благоразумно — не успокаиваюсь, продолжаю выспрашивать. Мазарини делает мне внушение, но безуспешно. И скоро я обнаруживаю, что меня вышвырнули вон, как и многих других до меня. Как Розенцвейга. Прежде он тоже был допущен в ближний круг Ватикана.

Он продолжал свой рассказ о странной, запутанной истории Oculus Dei.Мне такие подробности были ни к чему, но он рассказывал со вкусом, словно давно искал заинтересованную аудиторию. Эта организация, как мне стало известно, была рождена в стенах Ватикана во время Наполеоновских войн. Настоящее разведывательное подразделение, в задачу которого входила слежка за сиротами. Казалось, Анджелотти знал поименно всех членов Oculus Deiза последнее столетие. В определенный момент небольшой кружок наблюдающих за сиротами встревожился из-за происходящих событий. Это случилось в то время, когда на сцене появился первый зоетроп — инструмент для показа живых картинок. Oculus Deiпоняли, что это не просто игрушка. То было изобретение сирот, предназначенное для внедрения в массы Великой ереси. Анджелотти был убежден: в Oculus Deiуже тогда прекрасно понимали, что последует за этими первыми кинематографическими экспериментами. Они потребовали, чтобы святой престол предпринял активные действия. Но Рим отказался. Вместо этого он запретил деятельность Oculus Dei,по крайней мере как официального учреждения церкви. Но некоторые члены разведгруппы не пожелали молчать. Они отошли от церкви и стали независимой, несанкционированной церковью организацией, ведущей крестовый поход против сирот.

— Можете себе представить, — продолжал Анджелотти, — насколько успешными были их попытки убедить людей в том, что игрушки вроде зоетропа и эдисоновского кинетоскопа грозят человечеству страшными бедствиями. «Колесо дьявола» — так Oculus Deiназвали изобретение Хорнера {353} — первую механическую анимацию. Но кто их слушал? Какой вред может быть от таких развлечений. И потом во многих частях столь просвещенного западного мира мои предшественники сталкивались с антиклерикальными предрассудками, в особенности если речь шла о католиках или, хуже всего, об иезуитах. Это был великий век науки и разума. А тут эти священники-вероотступники болтают что-то о какой-то древней ереси. Даже их собственная невежественная церковь отвергла их. Теперь вы понимаете, почему в определенный момент у членов Oculus Deiстало возникать искушение прибегнуть к другим методам.