— Послушайте, Эдуардо, я ученый, а не шпион. И вообще, что я должен искать? Что еще нужно узнавать? Все это есть в моей статье, разве нет?

Анджелотти снова откинулся к спинке кресла, стараясь сдержать свой пыл.

— А если бы я сказал вам, мой друг, что все раскопанное вами к настоящему времени, вся эта удивительная история сирот, их выживание, их связи с кино — все это только частица того, что еще предстоит узнать? Вершина айсберга, не больше. Вам это никогда не приходило в голову?

Я и вида не подал, что он застал меня врасплох.

— Да, приходило.

— Понимаете, Джон, именно поэтому мы в Oculus Deiи продвигались медленнее, чем мог вынести бедный Розенцвейг. Потому что еще столько всего нужно вытащить на свет божий.

— Но что? Что именно?

Он загадочно улыбнулся, потом вдруг сказал:

— Баклажан в пармезане. Лучший в Нью-Йорке, — Он встал и показал рукой в направлении кухни. Я взглянул на свои часы. Что — уже обед? — Надеюсь, вы не возражаете против вегетарианской еды?

— Не возражаю.

— Отлично. Вы получите удовольствие — гарантирую.

Распаковав покупки и разложив их на столе, Анджелотти превратился в настоящий вулкан активности — голодный человек, готовящийся к пиру. За мой счет он соорудил роскошное угощение. Масса дорогих итальянских закусок в маленьких картонных коробочках и главное блюдо, которое он сунул в духовку.

— Салат? — спросил он, — Итальянская приправа просто великолепна.

— Да, да.

— Тогда, может, вы не будете возражать? — Он усадил меня за работу — нарезать латук, томаты, красный перец. Я взялся за дело, а он принялся накрывать на стол, напевая что-то под нос. Из одного из пакетов он вытащил маленькие темные бутылочки и постукал одну об другую, приглашая меня, — Немецкое пиво. Мое любимое. Вы присоединитесь?

Я сказал — да. Я готов был сказать «да» в ответ на что угодно. Мои мысли были заняты отнюдь не едой; я спрашивал себя — как такое возможно?

— У вас довольно экстравагантные вкусы, — сказал я, глядя, как он раскладывает на блюде огромные оливки и артишок.

Он молитвенно сложил руки, словно вымаливая прощение.

— Я себе позволяю такую слабость, когда выполняю специальное задание.

— Что это за специальное задание?

Несколько мгновений он смотрел на меня странным, пустым взглядом.

— Да вы,конечно же, мой друг. Я надеюсь, что наше знакомство принесет великолепные плоды.

— Это как-то связано с две тысячи четырнадцать?

Он тут же прекратил суетиться и напевать.

— В самую точку. Две тысячи четырнадцать — это ответ на тот единственный вопрос, который вы еще не задали. Самый очевидный из всех. Меня не удивляет, что вы его не подняли. Нет сомнения, вы полагаете, что ответа на него не существует. Но он есть. И я его знаю. Или, по крайней мере, часть ответа. А пока его нет, ваше исследование будет неполным. Вы знаете, что я имею в виду? Огромная дыра в самом ядре этой истории.

Я знал. Я спросил:

— Зачем?Зачем сироты делают это? Какую цель они преследуют?

— Именно.

— Поначалу я полагал, что они хотят весь мир обратить в свою веру. Они использовали кино, чтобы насаждать свою ересь.

Анджелотти улыбнулся со знающим видом.

— Но они, несомненно, преследуют совсемдругие цели.

— Потому что это очень уж неосязаемо. Что за победа, если люди станут катарами и даже не будут догадываться об этом? Бессмыслица.

— В их планы не входит обращать мир, Джон. Они, возможно, фанатики, но вовсе не глупцы. И в любом случае у них нет для этого времени. Сколько народу они могут обратить до две тысячи четырнадцатого?

— …так это год?

— Вы не знали?

— Клер оставила мне записку. Она написала: «Спроси Эдди про две тысячи четырнадцатый. Это просто черт знает что».

Мы уселись за стол и принялись поглощать сырные палочки и прочие итальянские деликатесы. Точнее, принялся Анджелотти. Он ел, а я поклевывал и наблюдал.

— Ну что ж, тогда нужно вернуться к основам. Вы правы: две тысячи четырнадцатый — это год. И это в самом деле черт знает что. Конец света, — Он сообщил об этом так небрежно, что мне показалось, я ослышался. Я уставился на него в ожидании. — Наши друзья-дуалисты трудятся по другому календарю. Наш две тысячи четырнадцатый — у них двухтысячный. Две тысячи лет Замещению. — Он увидел непонимание на моем лице. — Важнейшее событие на земле — так это понимают сироты. Момент, когда физический Иисус был замещен его призрачным двойником. Это их эквивалент Пасхи.