Я поблагодарил его.

— Он будет использован в благих целях.

— Не сомневаюсь, — Он помахал мне на прощание рукой.

В аэропорту нас ждал маленький самолет — настоящая игрушка. Сестра Ангелина быстро поднялась на борт и села в кресло; я последовал за ней. Летчик — брат Жером, приятный молодой человек, — поздоровался со мной и, как только я пристегнулся, стал выруливать к видневшейся вдали взлетно-посадочной полосе.

Я начинал это путешествие, откровенно торжествуя. У меня был саллиранд! Доктор Бикс просто подарил его мне. Все становилось понятным, как то и предсказывал Анджелотти. Я начал составлять в уме список людей, которым покажу мультифильтр, в первую очередь Клер. Может быть, даже устрою закрытый показ работ Касла и Данкла в Музее современных искусств и позволю зрителям пользоваться этим замечательным инструментом. Так я смогу продемонстрировать, какими приемами пользуются сироты в кино. Бог ты мой, это будет сенсацией!

Только когда мы взяли курс на запад от Альп, я вдруг понял, что где-то у меня в подсознании раздается какой-то звук, напоминающий настойчивый отдаленный звон будильника, вырывающий вас в темноте из сна. Я вспоминал другой полет над этими местами. Прошлой ночью я летел во сне над этими горами в когтях огромной птицы, которая сбросила меня в холодные воды. Но сон содержал и кое-что пострашнее всех этих переживаний. Тот страх никуда не ушел, он отказывался покидать мою память. И заключался он во втором человеке, чье лицо я не хотел видеть. Теперь, впрочем, как и тогда, я знал, кто это. Анджелотти.

Спокойный полет, мягкая посадка в Тулузе; быстро пройдя французскую таможню, мы с сестрой Ангелиной оказались у дорожки перед залом прибытия, где нас ждал другой лимузин — больше и роскошнее цюрихского. Водитель, тоже священник, тепло приветствовал меня и бросился помогать с багажом. Вскоре мы с сестрой Ангелиной сидели на просторном заднем сиденье, словно бы встроенном в велюровую облачную гряду, а лимузин несся в горы к северу от города. Машина словно летела над дорогой. Скоро я начал клевать носом — сказывалась бессонная ночь и усталость от перелетов. Я стряхнул с себя сонливость и взглянул на сестру Ангелину. Вот бедняжка, подумал я, глядя на нее. Молодая, хорошенькая, умная… вероятно, она ничего не знала о жизни за пределами своей церкви. Ее, сироту, приняли в приют и с детских лет вдалбливали в голову безрадостные катарские доктрины. Неужели личный опыт заставлял ее верить, что мир, в котором она обитает, есть ад, а сама она рождена для того, чтобы на всю жизнь стать невинной жертвой мстительного Темного Бога. И тут, прежде чем я успел понять это, она повернулась, ее глаза встретились с моими. В ее взгляде не было ничего робкого или невинного. Натянутая улыбка исчезла, сменившись холодным, бесстрастным взглядом.

Я сунул руку в саквояж и вытащил саллиранд, подаренный доктором Биксом.

— Вы когда-нибудь пользовались этим прибором? — спросил я, чтобы завязать разговор.

— Да, когда училась в школе, — ответила она.

— Вы изучали кино? — спросил я.

— Нет. Я готовилась к религиозному служению.

Прошло еще несколько минут, и я сказал:

— Вчера ночью в приюте я слышал пение в часовне. Что это было такое?

— Вечерняя служба, — ответила она.

— Я не уверен, но мне показалось, что я слышал песню. Что-то вроде этого… — И я насвистел несколько запомнившихся мне нот мелодии.

— О да. Это один из наших гимнов.

— У него есть название?

— Vale Avis Tenebrica.

— И это значит?..

Она помедлила, размышляя над ответом.

— «Прощай, птица ночи», кажется. Птица — это символ.

Именно эту мелодию напевал Анджелотти тогда, в квартире Клер.

Я вдруг почувствовал себя так, будто меня укачало. Но это не было вызвано ездой. И страхом тоже. Это было отвращение, возникшее внезапно, когда я осознал собственную полнейшую и убийственную глупость. Я был тем самым человеком, который, посмотрев «Психоз», приезжает переночевать в «Бейтс-Мотель» и нажимает кнопку вызова прислуги.

— Долго ехать? — спросил я.

— Меньше двух часов, — ответила она, — Хотите выпить кофе?

Я ответил, что хочу. Она похлопала водителя по плечу, он передал ей большой серебряный термос и две кружки. Сестра Ангелина откинула разделявший нас подлокотник, превратившийся в столик. Она налила кофе. Он оказался крепкий, горьковатый и очень горячий. Я принялся пить маленькими глотками.

— А в монастыре есть телефон? — спросил я.

— Да, конечно, — ответила сестра Ангелина.

— Отлично, — сказал я, начиная соображать, кому бы позвонить, если представится возможность.

Клер была вне пределов досягаемости. А кому еще? Кому-нибудь из коллег в университете? Пусть только для того, чтобы сообщить: у меня в столе лежат копия моей рукописи о Максе Касле и моя полная, чрезвычайно критическая статья о Саймоне Данкле. На всякий случай я бы хотел, чтобы о моих писаниях знал кто-то еще, кроме Анджелотти.

На какой такой случай? Я повернулся к сестре Ангелине и выдавил из себя смешок.

— Я полагаю, пропасть без вести в океане здесь невозможно.

Она ответила мне приятной улыбкой, хотя, конечно же, и понятия не имела, что я имею в виду.

— Нет, этого вам нечего бояться, — Ее глаза стали еще более внимательными.

— Отлично, — сказал я. — Просто великолепно.

— Как видите, океана поблизости нет, — Она повела рукой, демонстрируя великолепный вид за окном машины: со всех сторон — отвесные зубчатые скалы.

— Отлично, — сказал я еще раз.