— Вы столько раз требовали от нас покаяния! Сами бы хоть извинились за то, что двадцать лет нас гнобили! Вам ведь это даже в головы не приходит! — упрекнул Дед. — Тимофей, не извиняйся. Ты — это ты…

— Мы сделали все, что могли, — сказал я. — Муха, забирай симбионта.

— Да, мы сделали все, что могли, — согласился Муха. — А теперь пускай сами разбираются.

— А что мы можем?! — вдруг заорал Тимофей. — Ну, что мы можем?! Нас всего пятеро! Ну, отступил этот проклятый лингводемон! И что дальше?! Так и говорить всю жизнь по-русски?! Мы не хотим! У нас свой язык!

— Ну вот и назовите на своем языке сволочь — сволочью, вора — вором, провокатора — провокатором, — посоветовал Муха. — А то знаю я вашу логику. Если человек одновременно латтонец и сволочь, для вас важнее всего, что он латтонец. Сволочь, но ведь ваша же, родная сволочь. Вам никто не поможет, только вы сами.

— Сейчас у вас передышка, — добавил я. — Кто его знает, когда лингводемона опять пришлют по ваши души. Ищите тех, у кого в голове мозги, а не перловая каша. И перестаньте наконец бояться. Вы же не демона боитесь — вы друг друга боитесь. Идем, Муха.

Деда я не позвал. Но он сам побежал следом.

— Орлы, этот Тимофей… Он в общем-то нормальный мужик, — сказал Дед. — И это… как там симбионт сказал?.. Помощь — это встроенная функция? Ну да, у них ее заглушили!..

— У тебя тоже, — ответил Муха.

— А что я мог сделать?

— А вот просто встать рядом.

И мы пошли дальше, прочь от уютного домика с вышитыми салфетками и цветами на окнах.

— Плохо все это, — сказал я.

— Плохо. И симбионта страшно жалко. Но, знаешь… если им его отдать, они ведь так ничего и не поймут. Вот пусть посидят, подумают. Может, Дед им чего присоветует, — сказал Муха. — И пусть наконец сами себе скажут правду. Иначе помогать просто бесполезно.

— А когда скажут…

— Тогда, может, и симбионт не понадобится. Пошли. У меня еще полтора кило на перевод, и нужно Наташке продукты принести. И ночью игра. Я классного «перса» накачиваю. Представляешь: некромант, а у него спутник — термовампир-невидимка! Слушай, это будет такой кайф!

Я обернулся. Тимофей, Швед и Дед стояли у калитки. Дед размахивал руками, Тимофей кивал, Швед лепил снежок.

А вверху тучи разошлись и проглянула первая весенняя голубизна.

Ивенмер — одно бесконечное здание. Под его остроконечными крышами, венчающими гигантские залы, располагаются страны и королевства, доминионы и княжества, обнесенные стенами поля и сады. Бесчисленные слуги зажигают огни, заводят часы, ремонтируют стены, полируют дверные ручки, выполняют тысячи дел, чтобы свет, пространство, время, звезды и миры продолжали существовать.

Енох — часовщик, бессмертный иудей, живший в Ивенмере почти с самого начала, — брел с фонарем по темным залам.

Сегодня, вопреки привычке, он не напевал и не насвистывал, лицо его омрачала тревога.

— Кто я такой, чтобы заниматься этим? — бормотал он. — Деревенский мальчишка из Арамеи, что я понимаю в таких вещах? Вот Хозяин знал бы, что делать.

Шаги часовщика эхом раскатывались по заброшенным коридорам.

— Время я знаю, — продолжал он. — Да, я знаю время. Я люблю время. Оно движется вперед. Оно надежно. Я завожу часы, и оно идет. Я не завожу часы — и оно останавливается. Это хорошая, стабильная работа. Но разве я дипломат? Может, и стал бы им, если бы ходил в школу. Но в те времена школ еще не существовало…

Поднимаясь по лестнице, он кутался в теплое пальто. Истертые доски поскрипывали под башмаками. Из-за поднявшейся пыли часовщик начал чихать.

Он взбирался все выше и выше, этаж за этажом, и за все это время не услышал ни единого звука, не считая собственных шагов и оседания здания.

— Даже мышей нет, — пробормотал Енох. — Разве я не заметил бы мышь? Когда-то я завел себе мышонка и назвал его Сэмюель. Такой забавный и очень милый. Я не думал о нем уже несколько веков. Интересно, что с ним случилось? Не помню…

Где-то высоко, выше самых высоких вершин, светилось крошечное пятнышко. Часовщик запрокинул голову, чтобы взглянуть на него. Потом облизнул толстые губы, тряхнул ассирийскими локонами и продолжил свое восхождение.

До вершины он добрался лишь спустя два часа. Свет лился через окошко в красной двери с облупившейся краской. Енох сделал глубокий вдох и шагнул внутрь.

Комната напоминала паб: гобелены с единорогами, обшитые деревянными панелями стены, мерцание газовых ламп, аромат табака, треск огня в очаге. Невероятно старые люди — трое мужчин и одна женщина — расположились вокруг стола с ножками в форме когтистых лап. Четыре пары усталых глаз посмотрели на вошедшего.