Юля, меня завтра выписывают. Может быть, мы однажды увидимся. Или спишемся, хотя бы. Но вряд ли это будет скоро. Мне в понедельник на работу, я обленился тут ужасно. Хочу спросить у психолога Кати курс противоленивой терапии. Боюсь, там окажется обычная русская жестокость: „Вставай, иди работай“ или „Чего лежишь, дармоед“. Если знаете что-то о нежных методах принуждения к труду, напишите.

Спасибо Вам за тихое Ваше внимание,

Всего доброго,

У Юли хорошо. Особенно, если без тапок. Тикают напольные часы. По виду им лет двести, здоровенные. Зелёный диван, классика жанра. На таких уютно целоваться, притушив торшер. Не удержался, представил, как держу хозяйку за руку и бочок. Она тихая. Наверное, перепугалась бы. Сначала.

Пили чай, Юля рассказывала. Папа военный. Сама она преподавала фортепьяно в музыкальной школе. Почти моя коллега. Была замужем. Так себе, не понравилось. Вышла в двадцать. А в двадцать семь влюбилась в другого, в женатого. До одури, до прокушенных губ. А он в неё. Его жена узнала, ревновала, маялась. Не хотела отпускать. Думали, она за деньги держится. Этот Юлин возлюбленный состоятельный человек. А его жена возьми и сигани с девятиэтажки. Пробила крышу грузовика, такой удар был.

И с Юлиным мужем несчастье вышло. Психанул, погнал свой «БМВ», разбился. После этого какая жизнь? Два покойника. В развале семьи всегда виновата победившая женщина. Значит обе смерти на Юле. Три года выжившие ходили параллельными дорогами — вроде вместе, вроде врозь. То есть, этот мужчина, он говорил, рассосётся, давай поженимся. Но внутри что-то сломалось. Кисла, кисла, потом и вовсе угодила в больницу. Врачи говорили, надолго. Три года лежала, только хуже становилось. И вдруг приходит доктор Мотя, со своей экспериментальной программой.

Юля помолчала.

— Скажите, Матвей, это ведь вы писали? Эти письма. Вы ведь придумали русского психа Алексея?

Она мне нравится. Как в детском саду, хочу подарить ей парусник, водить за руку и вместе обедать. Мне бы чуть постараться. Зайти ещё в гости, выпить бочку чая. К лету убедить себя, что влюблён. И срослось бы. Вон, диван какой зелёный.

Я разозлился. Вспомнил, зачем здесь. Стал рассказывать про Питер. Как писал рекламу для колготок и кетчупов. Про жёлтые Катины пирожки и чёрное пианино Ашота. Про Еву в белом пальто. Чем хуже, тем лучше, чего врать-то. Юля смотрела в чашку, потом в окно. Ничего не сказала. Только «пока» и «звони, если что». Чмокнула в щёку, улыбалась набок. Я знал, потом пожалею. Мне бы остаться. Но вспомнил чердак, наше с Евой ночное сопение. И как она бежала по снегу, когда я нашёл её.

Прощание скомкали. Я наврал про срочные дела. Обещал зайти ещё. Неловко обнял её и вышел. В трясущемся трамвае отражался в стекле и повторял своему отражению: ты дурак, боже мой, какой же ты дурак.

Штурмовать крепость Яблокова в третий раз я точно не пойду. У него там злой Гагарин. Такого из гаубицы только можно перевоспитать. Нужно Рому выманить. Он же, гад, не выходит почти. Бродит по своим тупикам и коридорам. Как дух бесплотный.

Я отправился на переговоры к бабе Лизе. К самой милосердной представительнице клана. Втайне я надеялся её завербовать. Наверное, предложи мне тогда кто-нибудь всемогущий заплатить жизнью, лишь бы всё по моему вышло — я бы согласился. Не потому что так важна цель. Просто надоело всё, хоть плачь. Увидеть Еву, что-то сказать, главное, а дальше хоть трава не расти.

Первый раз за зиму расстегнул куртку. С крыш течёт, прохожие переняли у котов манеру щуриться. Бабы Лизы подъезд так промёрз, весной в нём и не пахнет. Дверь в квартиру приоткрыта. Странно. Постучал — ответа нет. Сунул нос в прихожую, потом в кухню. На плите булькают чьи-то огромные кости. Какого-то крокодила поймали и варят холодец. Телевизор беседует сам с собой, уговаривает выбросить к чертям тефлоновые сковородки. От них исходит страшная угроза. Квартира напоминает корабль в бермудском треугольнике. Журнал «Наука и жизнь» рассказывал. Мотор гудит, винты крутятся, в кубрике кофе ещё горячий, вода из крана льётся, а людей нет. Будто вознеслись. Я обошёл комнаты — тишина. Сбежали все. Вытащил телефон, хотел звонить Марку. И вдруг услышал своё имя. Кто-то звал меня шёпотом из спальни. Спальня была пуста. Я только что проверил. Стало жутко. Взял на кухне кочергу, вернулся для детальной беседы с призраком. Под кроватью заворочались. Заглянул, увидел перепуганную Серафиму. Глаза как тарелки.

— …Утром бабе Лизе стало плохо. Схватилась за бок, упала, опрокинула кастрюлю с компотом. Я сидела рядом, пока «скорая» не приехала. В школу не пошла. Ну и вот. Бабушка позвонила тёте Маше. Это мама Евы. Ей добираться далеко, из Юрмалы. Она пока доедет. Бабушка позвонила ещё Роме Яблокову. Он тоже сказал, быстро не сможет. Тут её и увезли. Она велела выключить холодец в два часа. Ждать взрослых. Никуда не ходить. Ну и вот. А страшно же. Слышу, кто-то дверь открывает. Ну и спряталась под кровать. И тут заходит Минотавр. Настоящий. Огромный, воняет. Я его из-под кровати видела. На голове рога, а ноги всё равно в ботинках. Походил, походил, забрал деда-мороза и ушёл.

— Какого деда-мороза?

— Ну помнишь, у меня был такой, железный? Некрасивый. Я любила его.

Сима держалась героем, как тот спартанский мальчик с занозой в пятке. Не плакала. Только пальцы дрожали, мяли край юбки.

Кажется, я знаю этого Минотавра. И пора бы завязать ему рога бантиком. Чтоб не пугал маленьких.

Вдруг за нашими спинами мягкий голос сказал:

— Здравствуйте.

Мы подпрыгнули, обернулись. В дверях стоял шизоидный психопат Василь Василич. Вошёл тихо, как кот. Интересно, всё-таки, где он умудрился так загореть, если пять лет не выходил из больницы? Серафима сразу догадалась, это друг. Повторила историю похищения железного истукана, с некоторой уже театральностью. Показала, как подглядывала за чудищем и как оно ходило тут. Сказала, вообще-то страшно не было. Под кровать залезла на всякий случай.