Меня окликнули, откуда-то сверху. Голос скорее ангельский, не человечий. Покрутил башкой на дома, на облака и деревья, никого такого с крыльями не увидел. Голос направил:

— Мотя, я здесь, на третьем этаже.

Над «Белым Носорогом» в приоткрытую дверь балкончика выглядывала Юля. Впору петь серенаду.

— Мотя, пожалуйста, поднимитесь. Девятая квартира, код 357.

Я страшно ей обрадовался. Внутри чего-то щёлкнуло, запело. Оказывается, скучал по ней. И ещё как. Если согласится, заберу с собой. Если не согласится — всё равно заберу. Так бывает, приехал за одной, нашёл ещё лучшую. Лишь бы её не тянуло к танцам. Да. Вернусь в Питер, налажу дела, вывезу её из этой дыры. Из этого музея в архитектурном стиле «Гитлер-югенд».

В подъезде зеркала и лепнина под мрамор. А может, правда мрамор. Выглядит богато. Интересно, как она тут оказалась. Может, клад нашла. Или вдруг тоже окажется внучкой пароходного магната. Всё равно заберу с собой. Лифт модели «хочу здесь жить». Никаких откровений чёрным маркером «Ленка-дура». Автоматика распознаёт вандалов и убивает синей молнией.

Юля проводила меня в огромные какие-то хоромы. Коротко стриженая. Похорошевшая, в игривых шортах. Я собирался с духом, хотел выговорить матримониальное предложение, но она убежала за угол, вернулась с бумагами в руках:

— Вот, Мотя, смотрите.

Это были мои ей письма. Больше десятка, надо же.

— О, да. Как не узнать. Юля, я напишу вам таких целый шкаф, потом. Послушайте…

Она увернулась, пританцовывая. Первый раз вижу её такой, довольной. Ей ужасно идёт.

— Мотя, Мотя подождите. Я первая хочу рассказать. Марк Андреевич читал ваши тексты. Он сказал, вы молодец и что издательство их проглотит. Он уже договорился с их директором, вам выпишут аванс. Небольшой, но ведь вы не Федя Достоевский. То есть они ещё не знают. Сложите из писем романище, станете Лев. Нет, Матвей Толстой. Идите, идите к нему, он сам вам всё расскажет.

Юля толкала меня к огромным дверям. Мне приятны её прикосновения, но не нравилось, как по-свойски она перемещала гостей в квартире Марка Ильчина. Ведь он говорил, что живёт над рестораном. Значит, его хоромы. Мне бы поговорить с ней, но я потерялся в щебете и ввалился в кабинет Великого Писателя. Дверь за мной закрылась.

Хозяин сидел на табурете, обхватив голову руками. Взгляд безумный, поза неудобная. Сразу видно, сочиняет.

— Писать легко, — сказал мне Марк, вместо «здрасте», — нужно всего лишь сидеть и смотреть на чистый лист, пока на лбу не выступят капли крови. Это не я сказал. Это сценарист Джин Фаулер.

Стол известного литератора похож на взлётную полосу. Длинный и пустой. Грубый, будто сколочен халтурщиками на лесопилке. Одинокий лист бумаги на нём и печатная машинка. Старинная, настоящий Ундервуд. Бумаги в ней не было.

— Не могу писать в кресле. Удобная мебель мешает работе. Только так вот, на табуретке. И на этих досках. А ты садись туда. Настоящий американский диван, для любителей полежать на облаках. Я читал твои опусы. Пишешь легко, местами забавно. За пару месяцев сложишь тексты в единый сюжет, к осени выйдет книжка.

— Не получится. Люди без еды так долго не живут.

Марк пересел с табуретки в кресло напротив. Спиной к окну. Против света был виден лишь тёмный его силуэт, лицо потерялось. Он заговорил. Получился Голос вокруг меня, без источника звука. Марк описывал светлые дали, что ждут меня с нетерпением.

— Конечно, нужно будет подучиться. Есть отличные семинары в калифорнийском университете, для начинающих романописцев. Стивен Фрей читает, потом познакомлю. Он толково даёт и основы — законы драмы, развитие сюжета, строение конфликта. И детали — вплоть до структуры диалога. Ещё Александр Мита хороший курс написал, отдельной книгой. Для киносценаристов, но полезен всем пишущим. И Выгодский, конечно, «Психология искусства». Для начала. Главное у тебя лёгкая рука, текст маслянистый, читается сам собой. Ну и своя мифология, это важно…

Я слушал вполуха. Мне не давала покоя лёгкость, с которой Юля кружилась по огромной этой квартире. Неожиданно почувствовал, что задыхаюсь от ревности и какого-то дикого отчаяния. В глазах поползли фиолетовые пятна. Захотелось кинуться на благодетеля, врезать с плеча, чтоб очки слетели. Я перебил, довольно резко:

— Марк, скажите, а в каком качестве здесь Юля?

Он замолчал страшно. Против света я не видел его взгляда. Но показалось, глаза у него жёлтые и светятся. Марк резко наклонился и сказал хрипло, будто вдруг сорвал голос:

— Она моя. Ты её не получишь.

Мы смотрели друг на друга. Наша ненависть была мгновенна, взаимна и понятна. Лишь родившись, она сразу выросла, стала огромной, до облаков. Я не боялся драки, даже хотел её. Останавливала лишь нехватка подручных средств. Разбивать пианинные пальцы о тяжёлые его скулы было неправильно. Вот если бы чернильницей. Или табакеркой.

«А ты становишься психопатом», — отметил мой голос в моей же голове не без удовольствия.

— Ты её не получишь! — тихо повторил Марк.