— Ты вернулся, Аласейа, — констатировал факт Одохар. — А где Агилмунд? Ахвизра?

— Они живы, — ответил Коршунов. — Они в плену у сарматов.

— А ты ушел?

— Меня отпустили.

— Почему?

— Сына их рикса укусила змея. Я обещал ему помочь. Меня отпустили за лекарством. — Коршунов похлопал себя по сумке.

— Ты верно сможешь помочь? — прогудел Травстила, опередив и Комозика, и Одохара.

— Надеюсь. Но я должен поспешить. — Коршунов шагнул к сарматскому коню.

— Стой! — рявкнул Комозик. — Ты поедешь только тогда, когда я разрешу! Если я разрешу!

«Как ты меня достал!» — подумал Алексей, отпустил луку, повернулся.

— Я не понял, — сухо произнес он, — почему ты, герул, решаешь, когда и куда мне ехать?

— Потому, — рыкнул Комозик, — что этой ночью о моих герулах было сказано, что они сбежали, бросив гревтунгов!

Однако! Это уже попахивало междоусобицей. Коршунов глянул на Одохара… Лицо готского рикса было спокойно, но пальцы лежали на рукояти меча, и взгляд, который он бросил на союзника, не сулил ничего доброго… так же, как и взгляд Скулди, стоящего слева от Одохара, — тоже с ладонью на эфесе…

Похоже, пока Коршунов с остальными «отдыхал» у сарматов, здесь, в лагере, дела оборачивались не лучшим образом. Понятно, почему войско так и не тронулось с места…

«Скверно! — подумал Алексей. — Очень скверно!»

Его беспокойство о друзьях, оказавшихся в плену сарматов, на время отступило на второй план. Раскол — это серьезно. Если даже герулы просто, без резни, отправятся восвояси, это тоже будет весьма огорчительно. Считай, трети армии нет. А если прочие союзники разбегутся — а они разбегутся наверняка, — о Риме можно забыть.

Коршунов набрал в грудь побольше воздуха:

— Слушай меня, рикс Комозик! Я, Аласейа, этой ночью ходил к сарматам, чтобы отбить у них Красного! Я дрался с ними, но они оказались сильнее, и они взяли нас. Но только четверых. И я говорю сейчас: твои герулы и мои гревтунги отступили по необходимости! Они правильно отступили! — жестко произнес Коршунов. — Они не могли нам помочь. Они могли только умереть! Без пользы!

Огромная толпа вокруг замерла, ловя каждое слово Коршунова. И он почувствовал, как у него в груди рождается что-то… волна ликования, рвущаяся наружу, подобно боевому кличу…

Но Коршунов справился. И помог ему Комозик, которого ораторствование Алексея ничуть не зацепило. Плевать было риксу герулов на всю эту патетику. Он просто ждал, когда Коршунов выговорится, чтобы перехватить инициативу и навязать Алексею собственную волю. Или убить. Крутой мужик, который знает только свою волю, свое «я хочу!».

Чем-то он напомнил Алексею бойца-тяжеловеса, который равнодушно игнорирует удары более легкого противника, знающего на опыте, что непременно решит дело нокаутом.

«Ладно, — подумал Коршунов. — На твоей самоуверенности мы и сыграем».

Он не видел тысячной толпы вокруг — только тех, кто стоял в первых рядах. Но он слышал ее дыхание. Чувствовал ее силу. Если большая часть этих воинов будет на стороне Коршунова, если он сумеет связать себя с ними, то Комозику просто не позволят разделаться с Алексеем!

— Слушай меня, рикс Комозик! — звонко и четко произнес Коршунов, обращаясь, разумеется, не к Комозику, а к толпе. — Я никогда не назову трусом воина, который отступил, вместо того чтобы умереть бессмысленно и бесславно! И я не знаю никого, кто назвал бы твоего Скулди трусом!

Он сделал паузу, оглядел тех, кто стоял перед ним: ну, никто не желает возразить? Никто, естественно, возражать не стал. В том числе и Комозик, которому было бы уж совсем глупо оспаривать данное утверждение.

— Я знаю, что говорю, рикс! Я знаю, что говорю и что делаю! Я знаю, что делаю. И если мой рикс Одохар не препятствует мне, то не тебе, рикс герулов, стоять у меня на дороге!

— А не то — что будет? — недобро усмехнулся Комозик. Он наконец дождался своей реплики и явно шел на конфликт, зная наверняка, чем закончится его поединок с Алексеем.

— А не то я тебя убью, — негромко, но внятно произнес Коршунов. — Я тебя убью, потому что сейчас, — тут он повысил голос, — на чаше весов — жизнь моего родича Агилмунда! Жизни моих друзей Ахвизры, Скубы и Красного! И моя клятва!

Коршунов шагнул вперед (правая рука в сумке нащупала рукоять пистолета), поглядел на Комозика снизу вверх и произнес совсем тихо, так, что в общем гуле его услышали только Комозик и, может быть, Одохар с Травстилой, которые стояли с ним рядом:

— И не думай, что я стану драться с тобой на мечах, рикс герулов. Я тебя просто убью. Я тебя, мудака, просто пристрелю! — добавил он по-русски, благо никто из боранов не мог его услышать. — Вышибу мозги на хрен!