— Так относительно того, красивы ли они. Я, например, не люблю смуглых. Белизна больше ласкает глаз. Верно, господа?

— Я не согласен, — сказал вдруг обычно молчаливый Морис де Марикюр.

Его слова снова вызвали смех.

— Ну что ж, не будем спорить. Дело вкуса! — сказал Андреа и дерзко уставился на молочно-белую мисс Гордон. Но вдруг он заметил рядом с нею нежное лицо Неды и сказал: — А я все же предпочитаю беленьких!

Неда почувствовала, что эти слова относятся к ней, и густо покраснела. «Наглец! Как он смеет!» — возмутилась она. Но Андреа уже не смотрел на нее, а снова глядя на мисс Эдну, продолжал:

— И вот я стал с ними заниматься. Репетиции мы проводили там же, где должны были выступать, по-нашему — в корчме, а по-ихнему — в театре-варьете. Теперь, разумеется, я назвал бы его вертепом. Целую неделю готовились. В сорокаградусную жару. Девочки валились с ног. Но все, что нужно было, я сделал. Они у меня плясали, как настоящие древнеегипетские вакханки!..

— Вакханка — греческое слово, — поправил его граф Тибо.

— Да, возможно... Только Хризопуло было на это наплевать! Мы их так и назвали: древнеегипетские вакханки.

— А кто же был фараоном? — спросила мадам Леге. — Вы?

Андреа кивнул.

— Другого выхода не было, сударыня. Приходилось быть и наставником, и постановщиком, и фараоном. Одно время и быка Аписа изображал.

— А оформление, дорогой Будинов? Костюмы?

— Вы меня провоцируете, господа! — сказал он.

— Нет, нет... Расскажите про костюмы.

— Костюмы? У моих девочек вовсе не было костюмов!

— Так я и думал! — в бурном восторге вскричал Позитано.

— А в каком костюме были вы? — осведомился Тибо.

— У меня была борода, граф. Мои вакханки завивали мне ее на папильотках!

Дружный смех опять огласил гостиную.

— Мне бы такую труппу! — вопил Позитано, весь трясясь от смеха. — Ах, мой милый... Если вам еще представится такой случай, не забудьте про меня!..

— Увы, господин маркиз! Кончилось это довольно печально...

— Тише, тише! Маркиз, мисс Гордон! Продолжайте, мой молодой друг!

— Когда в наше варьете хлынул портовый сброд — а это были европейцы, ваши соотечественники, господа, — арабам варьете не по карману, — тогда мои девочки стали и в самом деле вакханками... Простите за неточное слово, граф!

— А фараон?

— Фараон отправился дальше...

— Но вы о самом представлении ничего не рассказали, — запротестовали дамы.

— Простите, где все это происходило? — вежливо вмешался Леге.

— В Александрии, Леандр, — поспешила пояснить мадам Леге. — Жаль, что вас здесь не было и вы не слышали все с самого начала, — сказала она, впервые обращаясь к сыну и Неде вместе как к чему-то единому. Они оба это почувствовали.

— Вы слышали? — радостно прошептал Леге, наклонившись к Неде.

— Слышала.

— Если бы вы знали, как я рад, — сказал он. — Я и раньше вам говорил: это от нее не зависит, и в любом случае мы поженились бы, но поверьте... Всегда хочется, чтобы счастье было полным! Скажите, вы рады?

— Рада, Леандр.

— Нет, вы сказали не так, как нужно. Скажите: «Я счастлива!»

— Я счастлива, Леандр! — повторила она, сознавая, что впервые солгала ему.

Почему же она не так счастлива, как ожидала?

В темноте не было видно их лиц. Но голоса звучали ясно, и в каждом чувствовался характер его обладателя.

Бас сказал:

— Мне кажется, это безнадежное предприятие, Пьер.

— На карте обозначена дорога, — возразил высокий пришепетывающий голос. По выговору чувствовалось, что он принадлежит французу.

— На какой карте?

— На австрийской.

— Да, на нашей, — быстро подтвердил кто-то из темноты, оттуда, где время от времени разгорался огонек папиросы и в его красноватом свете поблескивали стекла очков.

— Возможно. Но мы пользуемся изданием «Samson Low and Co». Там указана тропа.

— Может быть, вы говорите о разных дорогах, Мейтлен, — вмешался другой голос, очень спокойный, очень размеренный, чисто британский, хотя и говоривший на безупречном французском языке.

Собеседники сидели на большой крытой веранде, соединявшейся с зимним садом, и курили. Климент, выйдя на веранду, застал их уже здесь, но в темноте не мог разобрать, кто они, и, не обнаруживая своего присутствия, остался с ними. Он не мог бы танцевать, как его брат. Наверное, и у Андреа пропала бы всякая охота веселиться, если бы он знал про Дяко. Но Климент ему не сказал не потому, что щадил его, а потому, что боялся, как бы Андреа себя не выдал.