Мы не стали спускаться к морю, двинулись на восток в надежде обогнуть скалу и увидеть «Змей» и «Лосиный фьорд», качающиеся на высоких волнах прилива. Но что делать дальше? Какой рисунок сплели для нас норны, определяющие судьбу?

Я достал из мучного мешка доспехи, надел кольчугу и шлем, взял меч и снова превратился в воина. Быть может, я оставался последним из волчьей стаи. Могло статься, что Сигурд и остальные норвежцы уже пировали за столом Одина в Валгалле и дожидались, когда я присоединюсь к ним, чтобы вместе готовиться к Рагнароку, последней битве богов. Я поежился от прикосновения холодного металла, нашел успокоение в его тяжести, и в то же время размышлял, как же странно, что закаленное железо и сталь придают воину мужества, хотя он и сознает, что этого будет недостаточно.

— Кони! Прислушайся, Ворон! — воскликнула Кинетрит, перекрывая шум прибоя. — Прячемся! Быстро!

Я не услышал топота копыт, потому что был в шлеме, огляделся, надеясь, что за краем меловой скалы проходит выступ, где можно будет укрыться. Но было уже слишком поздно. Всадники галопом неслись к нам, приминая высокую траву.

— Люди твоего отца? — спросил я и тут же узнал зеленое полотнище со скачущим оленем, развевающееся на копье. — Можешь не отвечать, — пробормотал я, хватаясь за рукоятку меча и борясь с желанием снять со спины круглый щит.

— Предоставь это мне. Не убивай их, — предупредила Кинетрит, и я почувствовал себя польщенным, потому что всадников было двенадцать.

Они осадили коней прямо перед нами, с силой натягивая поводья. Я отметил, что лошади совсем свежие. Это означало, что Эльдред, вероятно, находился где-то поблизости.

— Леди Кинетрит? — спросил один всадник, свешиваясь с седла, чтобы получше рассмотреть девушку.

Все были в кожаных доспехах, у каждого на поясе висел меч.

— Где мой отец, Гунвальд? — властно спросила Кинетрит, откидывая капюшон.

— Олдермен выходит в море на норвежском корабле, миледи, — ответил предводитель, ткнув большим пальцем в сторону моря. — Во имя всего святого, что вы здесь делаете?

— Мне нужно переговорить с Эльдредом, — сказала Кинетрит. — Проводи меня к нему.

Гунвальд посмотрел на меня, задержал взгляд на доспехах и кровавом глазе.

— Ты язычник, — сказал он, обнажая меч.

Остальные всадники насторожились, стукнули пятками лошадей и окружили меня со всех сторон.

— Не смейте трогать его! — крикнула Кинетрит, увидев, что воины спешились и направили на меня мечи и копья.

— Не мешайте, леди Кинетрит. У нас есть приказ убивать всех норвежцев, которых мы встретим в Уэссексе, — спокойно промолвил предводитель.

Это был молодой мужчина могучего телосложения, с бородой соломенного цвета.

— Не будь дураком, Гунвальд, — отрезала Кинетрит. — Этот человек мне помог, спас меня от скандинавов.

Гунвальд опешил от ее резкого тона, но некоторые воины усмехнулись.

— Отведи меня к моему отцу, пока еще не слишком поздно.

— Язычника нужно разоружить, — покачал головой Гунвальд и выставил ногу вперед, чтобы отразить мой выпад.

Кинетрит повернулась ко мне и кивнула. Я нехотя протянул какому-то воину меч и нож. Затем, не имея выбора, мы сели на коней, за спины уэссексцев, и поехали вниз, на берег.

У меня оборвалось сердце, когда я увидел «Лосиный фьорд», выходящий из бухты. На веслах сидели англичане. Голова дракона исчезла с носа дракара, уступив место деревянному кресту, поднимавшемуся к небу вместе с волнами.

Мы спустились по тропе на галечный берег, где пенящийся прибой просачивался между камнями, и спешились. Флоки Черного нигде не было видно. На мгновение у меня мелькнула мысль о том, не заключил ли он сделку с Эльдредом. Вдруг норвежец находится сейчас на носу «Лосиного фьорда», глядит в море, а его сундук набит серебром?

Гунвальд сложил ладони рупором и окликнул тех, кто находился на судне. «Змей», любимый корабль Сигурда, одиноко стоял на якоре, связанный оковами в земле врагов, и провожал своего товарища, выходящего в море. Гунвальд снова крикнул. Даже на таком расстоянии я узнал олдермена Эльдреда. Тот вышел на корму, ухватился за борт и посмотрел в сторону берега. Рядом с ним маячила устрашающая туша Маугера. Если Эльдред разобрал слова Гунвальда, принесенные ветром, и узнал свою дочь, то он никак этого не показал. Олдермен неподвижно стоял на корме «Лосиного фьорда», взлетающей вверх и ныряющей вниз.

— Бесполезно, — покачал головой Гунвальд. — Они не услышат нас, а мы — их.

— А слышать и не обязательно, — заметил какой-то из воинов. — Посмотри на Маугера.

Эльдред ушел, затерялся среди гребцов, но Маугер стоял на изящной выгнутой корме. Мне сперва никак не удавалось разобрать, какой знак он подавал, повторяя его снова и снова, но затем все стало ясно. Одной рукой великан показывал на нас. В другой он что-то сжимал. Это был нож. Маугер проводил лезвием себе по горлу.