За спиной со скрипом открылась дверь. Даша спрыгнула на снег, за ней – Ира. В огромных куртках и валенках девушки выглядели, как герои мультика про Новый год.

– Это что, пулемет? – спросила Ира.

– Пулемет тоже есть,– ответил Вошь.– Но это как раз пушка. Авиационная. 30 миллиметров.

– А она стреляет?

– Полный боекомплект, 500 выстрелов. Нарвешься – мало не покажется.

От его голоса Андрею стало не по себе.

«Дай Бог, чтобы за нами не погнались!» – подумал он.

За ними не погнались. Километров через пятьдесят БМП бросили. Загнали в лесок, чтоб на дороге не маячил, и оставили. Пешком двинулись к Тыгу, благо уже рассвело, и метель унялась. Потрясающе красивое утро. Белый искрящийся снег, белое солнце, белый замерший лес. Настоящая рождественская сказка.

Вошь шел впереди, утаптывая лыжами рыхлый снег, следом – девушки, Андрей – замыкающим. Обувка у девушек – только на свалку. Но топали весело, хоть и не спали всю ночь. Ай да Вошь! Его бы в реабилитационный центр вместо психотерапевта. Жаль только, методы у напарника своеобразные – отец Егорий точно не одобрил бы.

Несмотря на раннее утро, Тыг жил полнокровной жизнью. Бодро протарахтел трактор, в прицепе – несколько мужиков, оживленно спорящих. За трактором – пацан на саночках. Саночки, к удивлению Андрея, волокла собачья упряжка. Еще один мужик, понукаемый низенькой теткой. «Гар ялан… тысь… ялан». Даже неосведомленным в комяцком языке, вроде Ласковина, становилось очевидно, что тетка образ жизни понукаемого сильно не одобряет. Мужик лениво отругивался в том же ключе: «Мун… ялан… татысь».

Когда импозантная четверка проследовала мимо, тетка на некоторое время прервала воспитательный процесс и уставилась на питерцев. На девушек – с явным неодобрением. Ласковин подмигнул тетке… и та неожиданно усмехнулась в ответ. И тут же, спохватившись, опять взялась за мужика: «Кольк… кык… ялан».

«Мун… татысь» – бормотал в ответ мужик. Его явно мучила похмелюга.

Столовая уже открылась. Перед ней, как и прежде, тусовалась собачья свора. Девушки поглядывали опасливо. Псы выглядели дико и устрашающе. Но в сравнении со стаффордширом – сущие зайчата.

Блинчики с маслом, клюква с сахаром, компот. Чтобы побаловать девочек, Ласковин напоследок взял стакан сгущенки. И точно, побаловал.

Теперь следовало их переодеть. Если привезти их в таком виде в Сыктывкар, могут возникнуть нежелательные вопросы. А посему в местном лабазе Андрей приобрел пару искусственных шубок и две пары женских сапог, произведенных еще в дореформенные времена. Богатые куртки «апокалиптических» охранников отправили в багаж.

В Сыктывкар их привез рейсовый автобус. На вокзале девушки забеспокоились – нет паспортов! Жестом фокусника Вошь извлек пачку красных документов. Радости не было границ. Отправляя паспорта обратно в сумку, Андрей поймал весьма заинтересованный взгляд. И невзначай продемонстрировал любопытному рукоять пистолета. Интерес тут же угас. Впрочем, эпизод натолкнул Ласковина на интересную мысль.

Взяв «апокалиптические» куртки, он отправился в соседний зал, разложил их на свободной скамье, прилег, а через несколько минут, оставив «постель», отправился в туалет.

Когда он вернулся, курток уже не было.

Не по-зимнему яркое солнце слепило глаза. Зимородинский опустил козырек и снизил скорость до тридцати. Хорошо укатанная дорога огибала замерзшее озеро. По льду вприпрыжку бежал человек. Добежал, замер, раскинув руки навстречу солнцу, и ухнул в прорубь.

«Ну чем не языческий обряд?» – подумал Зимородинский.

Навстречу выехали всадники. Вернее, всадницы. Маленькие, в одинаковых белых шапочках – на громадных жеребцах. Кони брезгливо косились на машину. Разминулись. Зимородинский подумал: насколько человек в седле выше сидящего в автомобиле… Есть ли в этом внутреннее зерно?

Озеро спряталось за деревьями. Машин прибавилось. Перед переездом все они привычно снижали скорость.

«Зачем я еду?» – подумал Вячеслав Михайлович.

Впрочем, для него этот вопрос не требовал определенного ответа. Вернее, ответ «ни за чем» был бы ничуть не хуже любого другого. Главное – держаться внутреннего ритма. Без спешки и без медлительности. В равновесии. Зимородинский не строил предположений относительно неизвестного будущего. Будущее само определит себя. Не важно, что скажет ему Смушко. В любом случае действия Зимородинского будут определять не слова, а он сам.

Прозрачная от солнца белая ограда, изысканное литье. Зимородинский подъехал к воротам, и створки тут же покатились в стороны. Его ждали. Двухэтажный дом с острой крышей. Рядом – одноэтажный флигелек-пристройка. Вдоль ограды, с трех сторон – ровные стены сосен. Зимородинский вышел из машины, но запирать не стал. В окошке флигеля маячило усатое лицо. Наверняка охранник. У крыльца лежала черная немецкая овчарка. Карие внимательные глаза изучали Зимородинского.

Распахнулась входная дверь.