— Двести лет? Триста? Пятьсот?

— Что ты! Там все три тысячи, если не больше.

Я расхохоталась.

— Чему ты смеешься?

— Бедняга Фебби! Признайся, ты сам выдумываешь свои видения?

— Я не Фебби, чтобы выдумывать.

— Фебби не выдумывает, он творит.

— Не будем спорить. Лучше скажи, ты давно заглядывала в Палестину?

— А что?

— Да так…

— Нет-нет, говори!

— Там появился новый народ. Обрати на него внимание.

— Беглые египтяне, что ли? Тоже мне народ без имени.

— Он имеет имя, Ника. Знаешь, какое?

Я не отвечала. Не терплю, когда я чего-то не знаю.

— Богоборец, [59] — сказал титан. — Такое вот имя для народа.

— Это дела древнего пантеона. Мы с древним пантеоном друг другу не мешаем.

— Я открою тебе кое-что… Бог, именующий себя Атоном, не имеет никакого отношения к древнему пантеону.

— А как же… Кто же это?

Прометей пожал плечами.

— Я ведь не имею к вам отношения, олимпийцы.

— Ты?

— Просто я проиграл. А он нет.

Мы молчали в прозрачной тишине гор. Что-то жутковатое, пронзительное промелькнуло перед моим внутренним взором.

— Теперь тебе будет о чем подумать в ближайший десяток лет, да, Ника?

— Ты говоришь, меня трудно любить? Мне и самой трудно.

— Неужели?

— Расскажи мне сказку, титан!

— Какую сказку?

— Ту, что ты подсмотрел в своем невероятном будущем. О том, как бывает нам с тобой трудно.

— Я тебе рассказывал ее пять раз, слово в слово.

— Давай, а не то я позову эхо и сотворю обвал в твоих чудных горах.

— Ну-ну!

— Расскажи сказку, — повторила я, — о наших трудностях.

— О ваших трудностях? — он усмехнулся не слишком доброй улыбкой. — Так и быть, Ника. Последний раз.

Титан Прометей заглянул мне в глаза и начал:

— Когда Румата миновал могилу святого Мики, седьмую по счету и последнюю на этой дороге, было уже совсем темно…

А сон Ба-Кхенну-фа был таков.

Будто бы он очутился в середине солнца, в самом сердце — и неведомо как не сгорал. Вокруг неистовствовал огонь, способный спалить тысячу Кемт, а он стоял и молчал, без желаний, без страха, без движений. Нет, это не был бог Ра, о коем читал жрец над бальзамированным по всем высоким правилам телом брата. И ничто не свидетельствовало о том, что это бог Атон. Стихия огня — и только.

Но вот кто-то лихой и насмешливый спросил его: «Что ты хочешь? Чего тебе надо, Ба-Кхенну-ф? Единственное главное твое желание будет исполнено». И, несмотря на насмешливость интонации, Ба понял: это правда.

Дух его одновременно заметался и возрадовался. Он стал лихорадочно перебирать множество «хочу», чтобы выбрать единственное главное.

И с удивлением обнаружил, что ни одного настоящего «хочу» нет.

Все рассыпались под пристальным взглядом. Допустим, он попросит очень, очень много золота, и серебра, и всех ценностей, какие есть под небом, — и получит их. Но он может заболеть, завтра, когда угодно, в любой момент, и не найдется излечения, и чем поможет колоссальное богатство?

Допустим, он попросит здоровье и силу до конца дней, а дней столько, сколько возможно для смертного, — и получит. Вроде правильный выбор. Но встретится прекрасная девушка, лучше тех, которых он знал до сих пор, лучше всех, кого он любил до сих пор, и откажет ему — у нее будет другая любовь, и лишь увеличат мучения здоровье и сила. Конечно, Ба не слишком верил, что какая-то девушка ему откажет, но еще хуже, если она тоже его полюбит — но заболеет и умрет, как Нефертари Рамзеса. Допустим, он попросит вечную любовь прекраснейшей девушки, любовь взаимную, чтобы и он не смог разлюбить ее, но жалкой виделась ему любовь в бедности, в старости или посреди пустыни.

Ладно! Он захочет, и ему дадут несокрушимую власть, он займет место Рамзеса после смерти Рамзеса — но счастлив ли Рамзес?

Он выберет знание. Ему откроется, как движутся облака и когда приходит дождь, он спрячет в голове больше истин, чем все жрецы вместе взятые. Соблазнительно, подумал Ба… И еще подумал. И ясно увидел, что во многом знании не может не быть много печали, и кто умножает познание, соответственно, умножает и скорбь. Даже во сне мысль понравилась, ее следовало объяснить Атон-Рону, не забыть бы: не сейчас, но потом она им пригодится.