Великолепно!

Ба не знал, что выбирает погибель целого народа, свою потерянную любовь, символ красоты для всех времен, навсегда. Он не сразу заметил, что улыбается. Остановить дурацкую улыбку было не в его силах.

— Послушай, Нетчеф… — сказал Ба, заставляя себя отвернуться от них. — А кто у тебя еще есть?

— Куда же лучше? — повторил старик. — Лучше не бывает.

Лучше действительно трудно было представить. Но Ба хотел… Он не мог объяснить. Тайну пирамиды, тот камень из сокровищницы… Она должна быть как сумасшествие сфинкса.

— Двадцать дебенов, Нетчеф, — сказал он, — двадцать дебенов. Лучше не бывает, я знаю. Но ты попробуй угадать, что мне нужно.

Старик кивнул.

Она была фантастической. Ее не могло быть, но она существовала.

В изгибе ее шеи задолго до ее рождения пряталась тоска, о которой Ба только что догадался. Вспышка глаз обещала блаженство, которого можно не выдержать. Ее усмешка заключала в себе все аментеты, сфинкс зарылся в песок от стыда, а демон-змей Апеп в ожидании ее пропустил толпу осужденных. Напрасно! Он ее не дождется, потому что Ба отдаст ей свой участок на полях Налу.

Точнее… Ну что же тут скажешь точнее? Она выглядела странно — повторить сочетание богине Хатхур будет непросто. В ней отразилось движение времени, пойманное за хвост и подаренное… Кому? Пока что ему, советнику Великого Дома.

— Она дочь самой красивой рабыни и самого красивого раба. Я свел их семнадцать лет назад. Потом я воспитал ее. Я ждал такого, как ты.

— Для чего, Нетчеф?

— Для того, чтобы хоть когда-нибудь, хоть под конец жизни увидеть своими глазами двести тридцать шесть дебенов серебра сразу.

Ба хмыкнул. Надолго воцарилось молчание.

— А те три красавицы, — разорвал тишину старик, — помогут мне его унести.

Ба проснулся с ощущением счастья.

Он лежал, уткнувшись носом в ее плечо; он прикоснулся губами, потом отстранился, посмотрел… Ему хотелось и не хотелось просыпаться; хотелось, потому что, возвращаясь в реальность, он возвращался к ней; и не хотелось, потому что во сне он тоже видел ее, во сне продолжался вчерашний лучший на свете вечер, переходящий в лучшую из всех пережитых ночей.

Ба словно очень долго бежал и уже привык, ноги сами справлялись с усталостью и трудной дорогой, без его ведома, — и вдруг остановился. И с разбегу врезался в это плечо. И в эту грудь. Прямо губами в сосок. В какой, правый или левый?

Сначала левый, затем правый. Он повторил движения.

Надо было все-все ей рассказать, все свои приключения, беды и радости, извилистую свою тропинку пересказать до поворотика. Надо ли?

Незачем.

Он ведь уже рассказал обо всем в храме Хатхур.

Надо было узнать ее имя. Вот что!

— Как тебя зовут?

— Так, как ты назовешь.

— У тебя нет имени?

— Мое имя принадлежит тебе.

Пока Ба видел перед собой ее губы, неуловимую улыбку, ему было трудно думать и осознавать смысл слов.

— Ты принадлежишь мне, — сказал он, вслушиваясь.

— Я принадлежу тебе, — повторила она.

Это звучало прекрасно.

А что, кроме радости?

Торговец вожделением Нетчеф теперь настоящий богач Кемт. Дорога к трону Осириса для старика открыта, серебро перекочует к жрецам да мастерам мумий. Рамзес лишь нахмурился и спросил: «Итак, ты обещаешь?» И Ба ответил: «Я чувствую успех, о Великий Дом!»

Зачем он так сказал? Он действительно был уверен в успехе в тот миг? Сейчас и не разберешь…

Неуловимая улыбка.

Он будет любить ее всегда, не останавливаясь; оказывается, он искал именно ее в пирамиде Хуфу. Нетчеф ждал такого, как он, дурачка, недоумка из знати, и считает себя в выигрыше, он продал Ба страсть, а сам получил вечное существование, отсутствие смерти. Но Ба всю жизнь искал именно ее (как же тебя зовут?) и некуда больше спешить, мчаться, глотать пыль, можно лежать, любуясь…

Неправда.

Она не может без имени. А имя так просто не выдумаешь.

И Ба-Кхенну-ф понял, что ему предстоят новая дорога и новая пыль. Туда, на север. Это он вчера пообещал Рамзесу. И посреди многих будущих смертей там прячется настоящее отсутствие смерти. Старик Нетчеф прогадал. И в поисках имени для нее…

Но ты же должен научиться отказываться!

Зачем?! А если я не хочу?!!!

— Кто-кто нужен? — переспросил Рамзес.

— Человек, знающий и нашу речь, и хеттско-эгейский диалект.