Со стороны города послышались крики толпы.

Все кавалеристы как один повернули в ту сторону головы. Цедро и Ольбромский, которые стояли рядом в строю, привстав на стременах, напрягли зрение. Сердца у них, как и у всех, перестали биться.

Окруженный генералами и адъютантами, между двумя живыми стенами въехал на плац Ян Генрик Домбровский. Темно-гнедой конь тяжело ступал под его грузным корпусом. Генерал окидывал взглядом строй, и взор его сиял неизъяснимой радостью.

В молчании он тяжело слез с коня. Подошел к шатру. В другом месте тут же расступились колонны, и в шатер вошли два офицера: Роман Матусевич, адъютант-майор кавалерии, и Юзеф Любенецкий, ротмистр. На пунцовой подушке первый нес саблю короля Яна Собеского, добытую польскими легионами в Лоретто, второй – булаву гетмана Чарнецкого.

За главнокомандующим следовал его штаб, только что назначенный Наполеоном: Мавриций Гауке, полковник, когда-то один из руководителей саперных работ в Мантуе на Сан-Джорджо, а теперь начальник штаба, за ним Тремо, подполковник и полевой адъютант, далее Пакош, Вейсенгоф, Годебский и Цедровский, подполковники-адъютанты: Юзеф Гауке, Анджей Штосе, Леттов, Янковский, Бергонзони, Станислав и Юзеф Денхоф.

Начался походный молебен. В молчании слушали его войска. Когда молебен окончился, генералитет и высшие офицеры поспешили к шатру. Нарушая порядок, кавалеристы привстали на стременах. Обернувшись лицом к войскам, главнокомандующий начал речь:

– Воины! Счастливейшим во всей моей жизни я считаю тот день, когда после двенадцати лет разлуки я вновь с вами, мои соотечественники, когда я могу обозреть сладостные плоды моих трудов, предпринятых в чужом краю для поддержания у поляков духа мужества. Я щедро вознагражден небесами, ибо вы, соплеменники, увидели теперь, что я не тешил вас пустыми надеждами. Тысяча восемьсот. седьмой год, когда каждый из вас пробуждается к жизни…

Цедро изо всех сил сжал руку товарища и не отпускал ее до конца речи. Но вот оба они увидели, как генералитет по старшинству стал подходить к присяге. Подняв вверх три пальца правой руки, а левую держа на булаве Чарнецкого, генералы торжественно повторяли слова присяги.

По данному знаку войска подняли вверх оружие.

Около трех недель отряды всеобщего ополчения простояли в Ловиче. Из них формировали корпуса, и ополченцы шумели, горячо обсуждая даже вопрос о главнокомандующем. Правда, в дни, когда войска принимали присягу, звание главнокомандующего носил Домбровский, но гулял слушок о том, что командовать армией будет князь Юзеф Понятовский, [456] который решился, наконец, стать на сторону Наполеона и принять участие в его делах. Тем временем войска, сосредоточенные в Ловиче, были кое-как разбиты на пехотные и артиллерийские полки, из которых, по плану Домбровского, главнокомандующего de facto, [457] стали формировать легионы. Познанские отряды уже составили лучше всего организованный первый легион. В него входили четыре пехотных и. один кавалерийский полк и несколько орудий.

В этом первом легионе каждый кавалерийский полк состоял из шести эскадронов. В эскадрон входили две роты. В роте насчитывалось сто семьдесят кавалеристов. Штаб состоял из полковника, шести эскадронных командиров, одного адъютант-майора, капитана и двух адъютантов из младших офицеров. Ротой командовал капитан. В подчинении у него находились: поручик, подпоручик, старший вахмистр, фуражир, четыре вахмистра, восемь капралов, два трубача, кузнец и сто пятьдесят кавалеристов.

Гораздо хуже были калишские части. В пехотных батальонах можно было встретить не только молодежь в возрасте от восемнадцати до двадцати пяти лет, как требовал в своих обращениях и инструкциях воеводский генерал, но и порядком захиревших уже старичков. Любой possessionatus [458] предпочитал посылать на поля изменчивой Беллоны не здоровую рабочую силу, а самых хилых своих крепостных. Одеты пехотинцы были донельзя пестро. В циркулярах помещиков Христом-богом молили давать новобранцам штаны до колен только в том случае, если они обуты в сапоги с высокими голенищами, а башмаки только в том случае, если у них теплые штаны по щиколотку; но любой possessionatus якобы по ошибке обеспечивал своего защитника короткими штанами, а вместо сапог давал ему башмаки. Поэтому в шеренгах можно было увидеть солдат, весьма напоминавших тирольцев. С молодецкой удалью, как истые старопольские вояки, сверкали они на морозе в такт национальной музыке сомнительной чистоты икрами.

Из Вроцлавской крепости, [459] сдавшейся незадолго до этого, из Ченстохова и Кожла целыми возами свозили прусское оружие. Это было запасное оружие различных калибров. К нему не хватало кремней и зарядов, не хватало пантронташей и ранцев. По примеру царя Давида, солдаты носили патроны в холщовых сумках. [460] И все же пехотные части три раза в день выходили как один на перекличку в полном походном снаряжении. С утра в батальонах муштровали рекрут en d'etail, то есть по одному, а после полудня повзводно и целым батальоном. Солдат обучали самым простым боевым движениям и приемам, этому как бы автоматизму живых тел: уменью построиться в колонны дивизиями и рассыпаться на марше, быстро построиться в каре и развернуться в линию. Все пехотные части были разбиты на батальоны. Каждый батальон состоял из девяти рот, из которых одна была гренадерской и одна разведывательной. В роту входило сто сорок человек. Во главе батальона стоял командир. В подчинении у него находились адъютант-майор в чине поручика и два адъютанта из младших офицеров. Ротой командовал капитан; в подчинении у него находились поручик, подпоручик, старший сержант, фуражир, четыре сержанта, восемь капралов, два барабанщика и сто двадцать пехотинцев.

У конницы внешний вид был гораздо лучше. Люди были одеты почище; это были экономы, писари, лесничие, доезжачие, бедные шляхтичи и даже лакеи и повара; они замещали помещиков и арендаторов. Не у всех кони были под седлом, так как в обращениях говорилось только о коне и уздечке; некоторые эскадроны выходили поэтому на ученья и парадировали охлябь. В этой армии еще не было командиров и подчиненных. Командирами по самой природе вещей являлись те, кто всю жизнь провел в боях, легионеры да прусские военнопленные, поляки по национальности. Сам главнокомандующий никем не был назначен или утвержден. Начальником вооруженных сил был тот, кто в действительности ими командовал, – Домбровский.

Обшлага и выпушки на куртках показывали, кто откуда родом. Тут пестрые цвета – значит, из Калиша молодцы, там пунцовые – значит, краковские. Генерал Красинский [461] командовал всей калишекой, серадской, велюнской и краковской кавалерией. Его полк так и звали «калишско-серадско-велюнский». Генералу Немоевскому был подчинен полк самых метких конных стрелков молодого Домбровского, познанские стрелки и плоцкая кавалерия. Суровый, маленький, остроносый генерал Фишер, или, как его звали, «Фишерек», командовал всей инфантерией и так усердно муштровал ее на плацу, что у мужиков глаза вылезали на лоб и ноги сводило, как у загнанных зайцев. Несмотря на все недостатки, несмотря на вопиющую бедность, несмотря на задержку жалованья или выплату алтыном да грошиком вместо положенных непременных харчевых, – это было сильное войско.