— Творить? – изумился Каин, на секунду прервав размеренность работы, - что же ты творишь?

— Ну, ты же сам меня не дослушал. Не стал слушать мои стихи.

— А отцу и матери ты читать их пробовал?
– с усмешкой спросил Каин.

— Им некогда, - с сожалением сознался Авель и бросил огрызок яблока прямо под ноги брату. Каин вздохнул, поднял брошенное и отшвырнул за границы надела, окружённого брёвнами ограды.

— Зачем тебе забор? – спросил Авель, - Ведь кроме нас здесь никого нет?

— Чтобы твои овцы не топтали вспаханную землю.

Мотыга ритмично вонзалась в грунт, выворачивая куски жирной почвы.

— Тебе жалко земли? – удивился младший брат, - Да, её вон сколько, - он развёл руками и чуть не упал, едва успев зацепиться ногой за нижнюю перекладину.

— Мне жалко труда, - пояснил Каин, не отрываясь от заботы.

Овцы паслись неподалёку. Жужжали слепни. В траве стрекотали кузнечики. Авелю нравилась какофония лета, и он радовался наличию свободного времени, позволявшего ему наслаждаться происходящим. Он подставил лицо льющемуся солнечному потоку и зажмурил от удовольствия глаза.

— А ты не пытался заниматься чем ни будь другим? – спросил Авель брата, - чтобы физический труд тебя так не изматывал. Может, ты был бы добрее?

— Гм, - тут уж Каин поставил мотыгу, оперся на рукоять, и, тяжело дыша, обратился к Авелю, То есть, ты считаешь, что я злой?

Авель не смотрел на него:

— Ну не злой. А, как бы тебе сказать, невнимательный, просто. Замкнутый какой-то. Затравленный какой-то. Ничего кроме своей земли и мотыги не видишь, не замечаешь.

Каин сердился. Не то, чтобы ему было обидно. Не мог он на Авеля обижаться – всё-таки младший брат. Каину было хорошо с землёй, целыми днями он проводил в поту, возделывая почву, чтобы та отвечала ему взаимной любовью.

— Чем же я плохо отношусь к родителям, к тебе? – спросил Каин..

Авель отвлёкся от солнца. И тут Каин заметил какую-то перемену в его глазах. Что-то нехорошее промелькнуло искрой в зрачках брата.

— Ты не дослушал моё стихотворение. А я ведь его сочинил – это тоже труд. И, кстати, не меньше твоего.

Каин ничего не ответил. Плюнув на ладони, он вновь взялся за мотыгу, пытаясь подавить раздражение, вызванное словами брата.

— Я не спорю, - заговорил он, поднимая высоко над головой мотыгу, а затем с силой вонзая её в землю, - для твоих стихов, как ты их называешь, нужно время и определённые усилия. Но что и кому они дают, кроме тебя? Вот ты, - мотыга с глухим звуком вгрызлась в землю, - сочиняешь, навязываешь всем, заставляешь выслушивать, и хочешь, чтобы тобой восхищались, рукоплескали и превозносили до небес. Тебе ведь это нужно, ты же не мне хочешь удовольствие доставить, а сам его получить.

— Конечно, - злился Авель, слова брата его задели, - один ты у нас трудяга. Один ты у нас самодостаточен и не ждёшь похвалы. Тебе и без неё не плохо живётся.

Каин ничего не ответил, продолжая взмахивать мотыгой.

— Молчишь?! Сказать нечего!?
– всё больше злился Авель.

Каин, казалось, лишь усерднее продолжал работать.

Авель взглянул на свою отару. Овцы и бараны мирно паслись, пощипывая зелёную траву, оводы жужжанием разрезали воздух, небо оставалось чистым и прозрачным. Но вот на душе у молодого человека было скверно. Слова брата его больно покоробили и продолжали разъедать настроение.

— А ты знаешь, - заговорил он язвительно, - что, зачав тебя, наши родители были изгнаны из САДА, где жили, не зная забот и тягот. А как только произошло зачатие, господин проклял их и изгнал. Знаешь, да?

Конечно, Каин знал все, что сказал ему брат. Более того, он сам рассказал о том Авелю. Однажды, когда, устав, от трудов праведных, первый сын Адама и Евы, обессиливши сел на землю, вопрошая, кончится ли когда-нибудь повседневная тягота работы, Змей поведал Каину о том, что произошло с его, Каина, родителями, и почему теперь он, Каин, его отец и мать в поте лица должны были добывать свой хлеб. Каин же принял всё на свой счёт. Знание томило его, терновым кустом разрастаясь в груди, вонзаясь шипами в сердце. Он заставлял себя работать до изнеможения, что бы не чувствовать боли, причиняемой ощущением собственной вины Он счёл себя виновным в произошедшем. Своё рождение на свет. Своё зачатие. Хотя, на самом деле, Адам и Ева точно уж не думали о ребёнке, когда обнимались под яблоней. Но таков уж человек. Надо ему взвалить на плечи груз вины и влачить его по жизни, превозмогая боль и усталость. В тоске человек настоящий. И что бы её почувствовать – из пальца он эту тоску высосет, чувством вины приправит и будет всю жизнь смаковать. Становясь при этом ещё терпимее и сильнее. Но оставаться один на один с тоской, порой, невыносимо, Хочется поделиться ею, сбросить накопившийся непосильный груз. Хотя бы ненадолго. На чуть-чуть. И Каин рассказал Авелю о своём, о человечьем. Авель выслушал его тогда, похлопал по плечу и посоветовал забыть всё. Сам же намотал на ус, найдя, где тонко у Каина. И иногда, когда уж совсем был на брата раздосадован – наносил удар ниже пояса.

Ах! Кольнуло у Каина в груди. Он прекратил работать, посмотрел умоляюще:

— Ну, зачем ты так, Авель.

— Что значит, зачем?
– злорадствовал Авель, - нет уж, если мне будет угодно, я тысячу раз повторю сказанное!

— Почему тебе доставляет удовольствие делать мне больно? – прохрипел Каин.

— Удовольствие? Ну, да, удовольствие, – согласился Авель, словно прислушался к себе.
– Да потому, что я умнее тебя, красивее, богаче духовно. Вот так-то, - скривился Авель, пытаясь достать языком, застрявшее между зубов волокно бараньего мяса, которым завтракал пару часов назад.

Каин едва сдерживал слёзы

— Я же не спорю, брат, что виновен. Зачем ты так?

— А затем, - сплюнул Авель на землю, - затем, что ты злой, невнимательный и бесчувственный.

— Хорошо, хорошо, - согласился Каин, - я постараюсь исправиться. Ты, Авель, самый добрый, самый умный, самый красивый, самый нежный. А теперь иди, иди, пожалуйста, работай. Оставь меня.

— Хм, - Авель довольно хмыкнул.. Он спрыгнул с забора и бодрой походкой направился к овцам. На встречу ему, из кустарника купины выполз Змей