— Здравствуй, Авель, - поднял он голову от земли.

— А, это ты, привет. Опять подслушивал?

— Мальчик мой, мне не нужно подслушивать. Я просто слышу.

— Ну, и что же ты услышал на этот раз? – остановился младший брат, уперев руки в бока.

— Нельзя так, мой мальчик. Ты делаешь больно Каину. Ты же прекрасно понимаешь, что он невиновен. Так, как ты, братья не поступают.

— Ничего, - махнул рукой Авель, - пусть помучается, может, добрее станет.

— Я думаю, - шипел змей, - что он гораздо добрее, чем ты считаешь.

Авель рассердился. Он не любил, когда кто-нибудь, ему перечил:

— А мне наплевать, что ты думаешь. У меня есть своё мнение. Убирайся с дороги, разноцветный червяк!

Змей тоскливо вздохнул. Он понимал, что тут спорить бесполезно. За время существования человека Змей понял, что тот - непредсказуемое, алогичное, взбалмошное существо, прямо как его создатель. Разум человеческий далёк от сердца, а сердце от разума. Поэтому, одномоментно, пользоваться и тем и другим человек не может. И к глупостям человеческим Змей выработал терпимое отношение, как к неизбежному злу.

— До свидания, Авель.

— Вали, - огрызнулся молодой человек и вприпрыжку побежал к отаре.

Когда Змей подполз к наделу Каина, он увидел, что тот сидит, прислонившись к забору, и плачет. Плачет навзрыд. Змей не стал его окликать. Пусть плачет, подумал он. Слёзы не дают зачерстветь, засохнуть душе. Превратившись в голубя, он взмыл в небо, покружил над пашней и лугом и улетел к горизонту.

Прошёл день. Но не прошла злость на Каина, не дававшая Авелю покоя. К вечеру, он погнал своих овец прямо на надел брата.. Каин в сердцах отбросил мотыгу к изгороди, замер и исподлобья смотрел, как Овцы и Бараны растаптывают своими копытцами его труд.

Когда отара прошла, Авель подошёл к брату:

— Что-то не так? – спросил тот, ухмыляясь.

— Ты мне больше не брат, - прошептал Каин, вскочив и сжав кулаки.

— Что-что?

— Ты мне больше не брат, - повторил он громче и увереннее.

— А ты мне и подавно, - ухмыльнулся Авель.

Мотыга, брошенная Каином, с комьями жирной земли лежала чуть поодаль.

— Плевать я хотел на тебя и твою землю, - продолжал исходить желчью Авель. Он чувствовал себя гораздо лучше, чем часом ранее. И в подтверждении своих слов, сплюнул, попав Каину на сандалий.

— Ух, - взревел старший брат, занеся кулак, что бы стукнуть зарвавшегося юнца. Авель отскочил назад, спасаясь от удара. Его нога скользнула по рукояти мотыги. Он подался назад, пытаясь, ухватится руками за воздух, но всё-таки упал, ударившись кучерявым затылком о стойку забора. Он медленно сполз по ней и полулежал-полусидел неподвижно на истоптанной овцами и баранами земле, широко раскрыв голубые глаза.

— Авель, брат, что с тобой?! – подскочил к нему Каин.

Овцы и Бараны обернулись на крик. Они сгрудились вокруг братьев и тихо смотрели. Сначала едва различимо, потом громче и громче, меж рядов паствы, на Овцебараньем языке, раздалось: «Каин убил Авеля. Каин убийца!»

— Бра-а-а-а-т! – кричал Каин, выдёргивая свои волосы. – Как же так? Зачем же? – он посмотрел заплаканными глазами в небо, будто обращаясь к Господину. Но небо молчало. Оно позволило Овцам и Баранам разнести по миру весть о том, что Каин убил Авеля.

— Эдик! – Спасибо, хотя бы имя моё осталось от прошлой жизни. Я обернулся на зов.

Мне навстречу шёл высокий, крепко сложенный человек лет пятидесяти - пятидесятипяти. В коротком обращении его ко мне я услышал знакомые нотки голоса, час назад говорившего со мной по телефону человека. Сто к одному, что человек был никто иной, как Натан Сергеевич Михалкин.

— Ну, сукин сын, - незлобно, но директивно, так чтобы было понятно , кто здесь главный, обратился он. – Давай переодевайся, смотри нарезку роликов и малюй афишу, да так чтоб, ух!
– показал он кулак.
– Позабористей, но в рамках цензуры, конечно. А то ведь я тебя знаю, - подмигнул он мне и дружески хлопнул по плечу.

Я внимательно рассматривал его. Блестящая лысина, усы, взгляд, как у комдива, лёгкая сипловатость голоса. Кого-то он мне напоминал.

— Ну, чё стоишь, давай, - он снова приложил меня, да так, что я развернулся лицом к двери с надписью «Художественная мастерская».

Видимо, мне туда.

Шкафы для переодевания стояли прямо в рабочей комнате. Широкий холст посередине комнаты, заваленной стульями, столами и банками с краской, был натянут на щит, и ждал своего часа. Запах вайт-спирита и скипидара. Шкафчики закрывались на щеколду. Замков не было. Коммунизм. Каждый плательный ящик был подписан. На дверце одного из них буквы Э.N. В детстве, я, дурачась, расписывался подобным образом на стенах подъездов. Надпись означала «Эдуард Nemo». Тогда, в детстве, начитавшись книжек Жюля Верна, хотелось подражать славному герою. Сегодня, всё представилось в ином свете. Остро и понятно. В детстве тоже бывают проблемы. Ведь, назвавшись «Никто», становишься невидимым для всего мира. Сомнений не было – это моё.