— Синьор Шрайбер, вы как католик должны знать, что исповедь обязывает к абсолютному молчанию. Даже Иисусу духовник не может передать то, о чем ему рассказал на исповеди отец Умилиани.

— Вы знаете, кто я такой, ваше высокопреосвященство?

— Я пришел сюда, чтобы поговорить с вами. Привратник в госпитале сказал, что вы вошли в портал церкви Сан-Франческо. Церковь, как вы, наверное, догадываетесь, очень озабочена происшествием в Борго-Сан-Пьетро. Вполне вероятно, что вы сумеете мне помочь и прольете свет на это дело.

— Ваше преосвященство, вы же наверняка разговаривали с полицией.

— Конечно.

— Тогда вам известны обстоятельства. А больше я не знаю. Я лишь спросил у бургомистра о своих родственниках. Он же соврал мне, сказав, что в деревне никто из Бальданелло больше не живет, а священник в отъезде. Почему он соврал и зачем поспешил к отцу Умилиани, я понятия не имею, также как и о мотивах убийства. Думаю, вы об этом знаете больше, чем я.

— У отца Умилиани свои заботы, — объяснил кардинал и указал в конец продольного нефа. — Взгляните-ка!

Он подвел Энрико к картине, на которой был изображен святой с ранами, какие можно видеть у распятого Спасителя на многих изображениях. Картину окружали шесть сцен из жизни святого. По этим рисункам Энрико догадался, что это за святой.

— Святой Франциск, Франциск Ассизский, — сказал он.

— Да, покровитель этой церкви и заступник всех итальянцев, — подтвердил кардинал. — Сын богатого купца, «плейбой», как сказали бы сегодня, который отказался от всего, чтобы, облачившись в грязную монашескую сутану, посвятить жизнь Богу. Пример тем людям, которые думают, что больше не в силах терпеть страдания. Франциск все время думал о Боге, о своих ближних, о животных, которых он считал связанными с людьми, но никогда о себе самом.

— Эти стигматы наглядно демонстрируют его страсть к страданиям?

— И даже больше. Он принял их, и тому есть свидетели. В 1224 году, будучи уже старым, больным и слабым, он получил от Господа на горе Алверно эти стигматы. Это было на Воздвижение, когда Христос оказал ему милость и высшее признание.

— Не знаю, можно ли отнести получение стигматов к милости, — с сомнением произнес Энрико.

— Это же раны Господни! — воскликнул кардинал. Его голос прозвучал несколько осуждающе, но потом он задумчиво улыбнулся и полез в карман сутаны. — Если вам потребуется христианская помощь или вы вспомните что-нибудь важное о происшествии в Борго-Сан-Пьетро, обращайтесь прямо ко мне.

Он дал Энрико визитную карточку с адресом в Ватикане и надписью: «Герольд, кардинал Феррио, секретарь Конгрегации доктрины веры».

— Вы из Конгрегации доктрины веры? Эта организация — преемник инквизиции, так ведь?

— Если бы я был инквизитором, сын мой, стал бы я так дружелюбно с вами разговаривать?

Кардинал простился, потому что, по его словам, ему нужно было срочно отправляться обратно в Рим. Энрико еще немного задержался в церкви, обдумывая столь странную встречу. Несмотря на любезные слова Феррио, Энрико не покидало чувство, что он побывал на допросе, на котором кардинал вел себя ловчее и изощреннее инквизиторов прошлых столетий. Пожав плечами, Энрико сунул карточку в карман и пошел к выходу. Он проголодался и устал. После скорой трапезы Энрико намеревался отправиться в отель и пораньше лечь спать. Но до этого он еще хотел почитать записки Фабиуса Лоренца Шрайбера, чтобы как можно больше узнать об истории своей семьи.

Странно, но без Риккардо и Марии Бальданелло я вдруг почувствовал себя одиноким среди всех этих офицеров и высокопоставленных лиц Лукки и окрестностей, которых Элиза Бонапарт пригласила на свой праздник. Полковник Шенье, адъютант герцогини, выделил моим мнимым слугам место в большой кухне, где, как он сказал, позаботятся об их пропитании. Неужели за последние дни я так привык к близости Марии, что ее нынешнее отсутствие вызывало во мне болезненные чувства? Даже сейчас, когда Шевье представил меня каким-то господам, их женам и дочерям, облаченным в шелковые наряды с блестящими украшениями, я невольно сравнивал их с обычной девушкой. Все они не шли ни в какое сравнение с Марией! Тем больше я сожалел о том, что она — сестра бессовестного главаря банды, которая знала о его преступлениях, терпела это и даже поддерживала его.

Снова и снова меня поздравляли с чудесным спасением, искренне или не очень справлялись о моем здоровье. Я вынужден был слушать проклятия в адрес разбойников с большой дороги, которые творят бесчинства в окрестностях Лукки. Эта хула была явным доказательством того, что Мария принадлежала к отверженным людям и находилась в постоянной опасности. Ее жизнь в любой день могла завершиться виселицей, если бы открылась правда о ее брате.

От таких мыслей чувства во мне изменились, сожаление переросло в страх.

Я снова попытался найти среди присутствующих господ человека, которому я был обязан поездкой в Верхнюю Италию. Но как я ни старался, мне не удалось распознать своего заказчика. Я был разочарован. Но затем подумал и сказал себе, что этот таинственный господин, наверное, не хочет проявлять ко мне интерес прилюдно. Оставалось лишь набраться терпения: тот, кто так истратился, чтобы доставить меня сюда, наверняка скоро проявит ко мне интерес.

Капитан Ленуа подошел ко мне и спросил, как мне понравился парад. Когда я лестно отозвался о его солдатах и товарищах, то заметил, как полковник Шевье наморщил лоб. Он не без оснований полагал, что в том состоянии, в котором меня нашел, я едва ли мог насладиться парадом даже наполовину.